В палате хосписа пахло хлоркой и лавандой — кто-то из медсестёр принёс диффузор, думал, что поможет. Не помогало. Ничего не помогало, кроме клоуна.

Его звали Глеб, но здесь имя не имело значения. Он приходил по средам и субботам, в огромных штанах, с красным носом и полным карманом леденцов. В коридоре его встречали по-разному: кто-то улыбался, кто-то отворачивался, а молоденькая санитарка Лена каждый раз плакала — и от смеха, и от чего-то другого, чему она не могла подобрать слова.

Глеб работал в хосписе уже четвёртый месяц. До этого была сценическая карьера — небольшие города, гастроли, пустые залы в домах культуры, где пахло сырыми стенами. Он устал от этого. Однажды знакомая рассказала про программу «клоунотерапия» — клоуны в больницах, хосписах, реанимациях. Глеб рассмеялся, потом замолчал, а через неделю позвонил по номеру.

Первый день он запомнил как туман. Тяжёлые двери, тишина, которая давила сильнее любого света софитов. Он шёл по коридору и не знал, что делать со своим красным носом, со своими огромными ботинками, со всем своим дурачеством, которое вдруг казалось кощунством. Но потом в одной из палат женщина лет шестидесяти, с капельницей в руке и тюрбаном из полотенца на голове, посмотрела на него и сказала: «Ну, давай, ruga, покажи, на что способен». И он показал. Женщина смеялась так, что у неё задрожала капельница, и медсестра прибежала проверить, всё ли в порядке.

С тех пор среда и суббота стали его единственными настоящими днями.

По ночам, когда все засыпали, Глеб иногда оставался. Не каждый раз, но часто. Хоспис разрешал — он был «своим», прошёл обучение, подписал бумаги. Он сидел в пустой комнате для персонала, стирал макияж одеколоном и бумажными полотенцами, и в эти минуты чувствовал себя странно: будто он стащил с себя не грим, а кожу. Под краской оказывался обычный человек — усталый, немолодой, с мешками под глазами и трещиной на нижней губе, которую он постоянно кусал.

Смерть в хосписе не была драмой. Она была бытом. Она сидела в палатах тихо, по-хозяйски, как соседка по коммуналке. Не мчалась с косой, не пугала — просто перерезала провод, и лампочка мигала, и кто-то уходил. Глеб видел это четырежды. Первый раз — мужчина, рак лёгких, задыхался три дня. Второй — женщина, которая утром просила компот, а к обеду её кровать уже была застелена чистым бельём, будто никого и не было. Третий — старик, который умер во сне, и Глеб почему-то именно тогда заплакал, хотя не знал его имени.

А четвёртым был мальчик.

Его звали Артём. Ему было одиннадцать. Лейкемия, четвёртая рецидивная. Артём знал, что умрёт, — мать рассказала ему сама, потому что не умела лгать. Он принимал это с какой-то пугающей ровностью, как принимают расписание уроков. Глеб пришёл к нему в субботу и стал показывать фокусы — простые, нелепые: монетка из-за уха, шарик, который «случайно» лопнул. Артём не смеялся. Он смотрел на Глеба внимательно, как смотрят на взрослое, что пытаются притвориться ребёнком, и вдруг сказал: «А давай ты не будешь клоуном. Просто сядь». Глеб сел.

Они придумали игру — «чёрный город». Это была карточная игра, если можно так назвать раскладывание карт из детской колоды по простым правилам, которые Артём выдумывал на ходу. Суть была в том, чтобы построить город из карт и не дать ему рухнуть. Артём всегда выигрывал — он был хитрее и изобретательнее, а Глеб поддавался неуклюже, с тем же своим клоунским размахом, и карты падали, и Артём впервые улыбнулся — тонко, одним уголком рта.

В среду на следующей неделе Глеб пришёл снова. Артём лежал под кислородной маской, но попросил мать снять её на минуту и шепнул: «Придёшь ещё? Сыграем в чёрный город?» Глеб кивнул. Он всё понимал. Врачи говорили — дни, может, неделя. За стеной слышалось ровное пиканье монитора, и в его ритме не было пощады.

В субботу Глеб пришёл, но Артём уже не играл. Он спал, или не спал — трудно было понять. Маска запотевала от дыхания, и Глеб сел рядом и стал раскладывать карты на тумбочке, тихо, один за другим, строя чёрный город, который никто не видел. Артём не открыл глаза.