Забинтованная
русская музыка

По телевизору во сне,
в стране потерянной напрасно,
Шукшин
крестил нас
на Шексне
Калиной красной.

Егорки мы,
Емели мы!
стоим у проруби
на речке.
Мы - федерация зимы
в остывшей печке!

В скелетах
северных церквей
синиц на всех
усопших хватит.
И ни Толстой,
ни Стефан Цвейг
здесь не прокатят.

Сел голубь мира на карниз
И превратился в Алконоста.
Так плачет Новиков Денис
Из девяностых.

За свой стишок от СБУ
Огреб поэт.
За текст пацанский…
Он, стоя в собственном гробу,
Плывёт в тоске
венецианской.

В чужой хрущевке
Над плитой
Зависла
рыжая девчонка,
Чтобы афганской
«лепотой»
Отметить
вылет
Башлачева.

Бал правят
мальчики в серьгах,
Что рвутся к старости
без пауз.
А в караоке
олигарх
Привычно рвёт
высоцкий парус.

Кому война, кому шашлык.
Славяне рады биться лбами.
И русский цокает язык
Коньком с горбами.

Кто по гробы
уходит в лес,
А кто в тик-ток,
чтобы раздеться.
С водою
выплеснул прогресс
Христа-младенца.

Летят в мигалках крутыши,
От них устал Арбат и Невский.
В потемках собственной души
Бредет со свечкой Достоевский…

Он подмечает красоту
Сквозь пятна в облачных прогалах.
Луне на скулу бьет тату
Поклонник Маска - Свидригайлов.

Опять туман лежит тугой
И в нем Москва дрожит спросонок.
Замаскированный фольгой
Горланит с неба вороненок.

Печальна музыка лопат
Под мандельштамовой сосною.
Считают осенью цыплят,
Солдат - весною.

Но все равно,
не все равно:
Зима и Родина -
медсёстры!
И забинтованное дно
Нас отрезвляет
болью острой.

И как Емели на печи,
Летящей вдаль
по щучьей воле,
Мы уповаем на лучи
Рубцовской звёздочки
над полем.

От поля этого вблизи
Звезда вынашивает слёзы.
И небу делают узи
Стихи и грозы.

Январь 22 - Июнь 26