«Я не хочу быть простым человеком» объединяет дневниковые тексты 1971 года, того самого, когда Лимонов познакомился с Еленой Щаповой, без которой не было бы романа «Это я, Эдичка». Они полны действительно жуткого ощущения человека на грани то ли распада, то ли гибели. Так он отвоевывает себе судьбу — далеко не с холодной и неумолимой решимостью, а в судорогах и лихорадке, как герой нелюбимого им впоследствии Достоевского. Все это в давящей тесноте съемной комнаты в московской коммуналке, где, кроме рядовых соседей, один из которых на глазах автора умирает от рака, приходится соседствовать еще и с самим собой. И вот эту по-кафкиански невыносимую близость самого себя Лимонов без конца протоколирует. Он то себя торжественно надувает: «Во мне аховая русская удаль», «Я сразу предстал серьезным и солидным», «Каждый мой день — это легенда», «Я между ними гость из небесной державы», «Я светл, размашист, темен, агрессивен, красив, и у меня прекрасный слог», то низвергает с какой-то брезгливостью: «И моя сальная гадкая рожа», «У меня лицо идиота», «Что же — я презренный импотент!» и тому подобное.
Помимо этой эго-эквилибристики тут еще и встречи с многочисленными фигурами московского литературного андеграунда — не только с Генрихом Сапгиром, Игорем Холиным и Славой Леном, а и мэтрами вроде Бориса Слуцкого. Но все это, часто описываемое даже с подробностями, похоже на хоровод теней. Обесцвеченные, упаднические пейзажи, схваченные глазами одинокого человека. Москва 70-х почти неузнаваема для современного читателя — забегаловки, где едят стоя, автоматы, выдающие вино на розлив, бесконечный портвейн на квартирах.
«Счастье в том, чтобы жить в своем веке, увидеть в нем всегдашнюю жизнь в ее прекрасных все-таки формах. Да, нужно уметь жить в своем веке», — рассуждает Лимонов и это удивительное, учитывая его молодость, принятие времени, стремление понять и объять его, по-своему мифологизировать, проходит еще одним мотивом этих записей. Из них следует, что Лимонов никогда не стремился к эмиграции. Живя в 70-х, от которых многим интеллигентам было «душно», он искал свое место. Отдельно стоит отметить комментарии, некоторые из которых снабжены их составителем Даниилом Духовским ярчайшими подробностями. Так, к записи, где Лимонов рассказывает, как едет на поезде и любуется «нашими огродами»: «И наши деревья, наши небеса, наша история», Духовской вспоминает, что тот же Лимонов, уже во главе первомайской демонстрации в 1994 году «упоенно скандировал в мегафон»: «Это все наше! Наши вороны! Наше небо! Наши, черт возьми, деревья!».
По большому счету, «Дневник неудачника», который многие считают лучшей из его книг, Лимонов мог писать целыми сериями. Тут полно созвучных пассажей с тем блестящим поэтическим текстом, который будет написан в Нью-Йорке спустя шесть лет. В них и блеск, и отчаяние, и какая-то исключительно лимоновская прекрасная кривизна:
«От меня пахнет молоком. Мне кажется я из музея восковых фигур. Гладить это тело — одно удовольствие. Остановившееся на ней внимание. У нее очень мягкая грудь, почему? Для такой молодой — странно. Чем объяснить. Я пьяный слегка. Выглушил половину бутылки. Сейчас надену иную рубашку. Шелест вечера. Чем порадоваться? Вечер уже над ухом. А еще ничего не начиналось. У меня не начиналось».