Из писем Владимира Высоцкого.

<Март 1972 года>
Москва — Одесса, С. Говорухину

Дорогой мой, любимый друг Славик! Наконец-то выпал случай тебе написать. Заболела Марина, лежит, а я сижу дома, проблемы и дела ждут своего часа и торопят, и подгоняют, но я их отложил и занялся неотложным — пишу тебе и лечу жену.
У меня много событий, в основном не очень хороших. Например: утвердили меня в картину «Земля Санникова», сделали ставку, заключили договор, взяли билеты, бегал я с визой для Марины, освобождение в театре вырывал с кровью у директора и Любимова, а за день до отъезда Сизов — директор “Мосфильма” — сказал: «Его не надо!». «Почему?» — спрашивают режиссеры. «А не надо и все! Он — современная фигура» и т. д. в том же духе. А рядом сидящий Чухрай, чья смелость и принципиальность кончились вместе с культом личности, этот Чухрай, который накануне говорил мне: «Вы и только вы, и никого более, иначе нет фильма!» — на этот глупый аргумент дирекции сразу заявил: «Да нет! Он у нас не утвержден!». Словом, билеты я сдал, режиссеры уехали все в слезах, умоляли меня пойти хлопотать и так далее. Я начал деятельность, просил всяких приемов, воздействовал через друзей; не знаю, чем все кончится, обещали принять, поговорить, повлиять, изменить и т. д.
Видишь ли, Славик, я не так сожалею об этой картине, хотя роль интересная, и несколько ночей писал песни, потому что (опять к тому же) от меня почему-то сначала требуют тексты, а потом, когда я напишу, выясняется, что их не утверждают где-то очень высоко — у министров, в обкомах, в правительстве, и денег мне не дают, и договора не заключают, но возвращаясь к началу фразы, нужно просто поломать откуда-то возникшее мнение, что меня нельзя снимать, что я — одиозная личность, что будут бегать смотреть на Высоцкого, а не на фильм, и всем будет плевать на ту высокую нравственную идею фильма, которую я обязательно искажу, то и уничтожу своей неимоверной скандальной популярностью.
Но сейчас, Славик, готовится к пробам Карелов со сценарием Фрида и Дунского, и все они хотят меня, а если такие дела, то мне и до проб не дойти, вырубят меня с корнем из моей любимой советской кинематографии. А в другую кинематографию меня не пересадить, у меня несовместимость с ней, я на чужой почве не зацвету, да и не хочу я.
К тому же я хвораю носоглоткой и другими слизистыми, жена хворает тоже, руки до пера не доходят, и я даже не начал то, что обещал с нашим сценарием. Однако надежды не теряю и мыслю так же интенсивно. Приезжай, Славик, авось подбодришь.
Теперь! С шефом я говорил. Он обрадовался, но у него сейчас запарка со спектаклем и ненависть к актерам, правда, больше всего к своим. Я ему снова напомнил. Он — снова положительно. Но это пока только разговоры, а нужны конкретные шаги с вашей одесской стороны — договор там или что-нибудь другое не разговорное, а бумажное. Думаю — он с удовольствием. Свяжись со мной, Славик, хоть по телефону. Марина тебя целует, хотела написать тебе на вашем родном французском языке, лежит пластом и стонет по-русски, и не до писания ей. Но привет тебе все-таки выстонала. Говорит, что с удовольствием бы тебя увидела. Книжка — последний Сименон — лежит и ждет твоего внимания жадного глаза.
Славик дорогой! У меня гнусь и мразь на душе, хотя я счастливый, что баба у меня тут, хоть и больная. Ну вот и все.
У нас тепло, я еду завтра на один день в Ригу, не пью, езжу на машине марки “Ренульт 16 TS”, скучаю по друзьям и по “осознанной необходимости”, т. е. по свободе передвижения, слова, собраний союзов и выбора профессии и общения.
Целую тебя нежно, но не женским поцелуем. Давай-ка, брат, сюда!
Славик! Дорогой мой друг! Держись и не спивайся. Детективный сюжет требует ясной головы и рук без дрожи.

(На фото – проба для фильма «Земля Санникова»)