Вчера ходили к российскому посольству на маленький митинг памяти Алексея Навального. Шел проливной дождь. Я нервничала. С одной стороны, я знала, что увижу любимых россиян с грустными лицами (я правда любуюсь этим отпечатком грусти, пишу без какой-либо иронии), с другой — я боялась, что будут речи по бумажке и кричалки в тот момент, когда хочется помолчать.

Так и случилось. Волонтеры по-очереди выходили и читали свое сообщение. Я ничего не слышала, усилитель не работал. До меня долетали фразы про то, что Алексей велел не сдаваться, и что он теперь навсегда жив. Это порождало во мне смешанные чувства. Я смотрела на то, как струйки воды катятся по зонтикам и думала о том, что непонятно, что входит в слова «не сдаваться», раз мы уже стоим на Манхэттене, а не на Борисовском кладбище. Также я отчетливо понимала, что Алексей не жив; он мертв, я видела его мертвым в гробу в день его похорон.

Та картина — Навальный в гробу — повергла меня в сильный животный ужас. Многие потом писали, что их шокировало ощущение, что в человеке горела жизнь, а теперь — погасла, и вот тому подтверждение — тело. Первого марта были похороны, днем я много плакала, вечером меня подташнивало, а ночью совсем размазало.

В течение прошлого года многократно случались периоды, когда я несколько дней подряд думала только про Алексея. Возвращалась к его старым передачам и интервью, изучала президентскую программу, слушала старые дебаты. Ночью было тяжело, тело болело, голова кипела. Я пыталась разобраться, почему его смерть сделала мне так больно, и что мне теперь делать.

У меня есть знакомые, которые были сторонниками Алексея, видели его на митингах, волонтерили на предвыборных компаниях. Меня все это обошло стороной. Недавно я узнала себя в формулировке Василия Жаркова, которую он использовал, когда выступал на канале «Другой мир». Там он сказал, что некоторые россияне не были последователями Навального, а болели за него, как на спортивном матче — такое определение меня обожгло; я подумала, что оно вполне применимо ко мне.

В свои 20 лет я видела, что есть талантливый дядька, лихой, смелый, юридически подкованный, очень красивый, и что его терпеть не могут всякие неприятные типы вроде Усманова, что определенно поднимало Навального в моих глазах. Алексей мне нравился, как личность, я им любовалась, хотя не совсем понимала, чем именно он занимается.

Я уже однажды делилась тем, что в юности коррупция и борьба с ней меня совсем не занимали. Почему-то я думала, что зарплата президента — плюс-минус миллион рублей, и что по долгу службы ему полагается дворец. Короче говоря, я думала, что президент — это современный царь, и мне стоило немалых усилий выкорчевать из себя такую дурость. Поэтому я относилась к работе Навального с осторожным интересом; мне было весело смотреть расследования, но я искренне не понимала, что он имеет в виду, когда говорит, что меня обворовали.

В ту пору меня гораздо больше занимали заборы, раздельный сбор мусора и репрессивные законы против ЛГБТ людей в России. Это были три общественно-политические темы, которые первыми задели мое сердце. Когда именно пул тем расширился, я не помню; но со временем убеждения, что «президент-царь, министры-бояре» во мне разорвалось, и Алексей точно был к этому причастен. Кстати, именно эта политическая неграмотность сотворила со мной злую шутку: в 18-м году я реально думала, что если Навальный станет президентом, то он станет «царем 2.0» и будет воровать, но только более хитроумно; а старые уже вроде как «наворовались». Это был очень популярный тейк «сомневающихся» в то время, и он на меня сработал. Я не стыжусь ничего из своего прошлого, но вспоминаю об этих мыслях с досадой.