Сегодня я провела свой день так.

Ночью я по работе изучала музыку Жанны Агузаровой, днем —  биографию Стасова и музыкальный ландшафт России 19-го века. Днем я рисовала для обложки нашего подкаста группу IcePeak, на фоне слушала старые интервью Дудя, которые проигнорировала, когда они выходили, а вечером — первый раз целиком посмотрела баттл Оксимирона и Гнойного. Еще я готовила варианты тем, связанных с русской музыкой: один университет попросил меня прочитать лекцию о ней, а у меня глаза разбегаются, что в эту одну-единственную лекцию можно запихать, чтобы американцам было по-настоящему полезно.

Потом вышла из комнаты, и думаю: ничего себе! Я весь день провела только за изучением российской культуры в разных ее проявлениях. И по работе, и в качестве досуга.

В этот момент мне вспомнилось, что одна девушка недавно попросила меня поразмышлять вслух о том, как во мне проявляется и ощущается патриотизм в эмиграции в военное время. Ну вот, наверное, вот так и проявляется. Я сублимирую свою тоску по родине в изучении той ее части, которая мне доступна, и которая не требует того, чтобы я там находилась.

Иногда случаются дни, когда я чувствую, что эта сублимация становится очень исступленной. Как будто раньше я чувствовала к культуре России теплый непосредственный интерес, а теперь это вопрос жизни и смерти. Как будто если я буду долго-долго и очень внимательно в нее смотреть, она посмотрит на меня в ответ, откроет рот и ответит мне на вопрос «что, черт возьми, происходит?»
И тогда я смогу понять, как остановить войну, вернуть 2007 год, наладить демократические институты, и побегу всем об этом рассказывать. Похоже на состояние, когда снится сон, в котором тебе нужно выполнить какое-нибудь абсурдное условие, чтобы проснуться.

И еще про странные проявления патриотизма.

Когда я сижу и что-нибудь изучаю, у меня возникают сильные чувства — горя, восторга, растроганности, умиления. От этих сильных чувств я часто плачу; слезы помогают мне сбалансироваться после яркого эмоционального всплеска или долгой умственной работы. Так вот. Вчера я задумалась и поняла, что слезы у меня вызывает практически все, что связано с историей современной России, а от чего-то, связанного с историей Америки (где я сейчас живу), я плакала только один раз. Я была глубоко потрясена, изучая факты об убийстве Кеннеди, и после оплакивала его смерть.

Выводы из этого наблюдения я толком пока не сформулировала.

С одной стороны, история Америки так-то не такая грустная, как история России. С другой — возможно, так уж я устроена, что проявляю и познаю любовь к чему-то через эмпатию, растроганность и сопереживание к объекту потенциальной любви; в таком случае, я почувствую, что Америка стала на одну тютельку ближе к понятию «мой новый дом» только тогда, когда я нащупаю, над чем в ней можно хорошенько поплакать.