У меня есть кое-какие проблемы с грантами на культуру/медиа. Я отношусь к грантам скорее плохо; но точнее будет сказать, что меня разрывает от самых разных чувств к ним. Поговорите со мной об этом, пожалуйста.

Поводом для разговора стала вот эта новость: «Фонды Зимина и Ходорковского объявили программу поддержки русскоязычных проектов, которые остались без американского финансирования».

Поясню. Есть такая организация — USAID (United States Agency for International Development). Её учредил Джон Кеннеди, очень крутой, на мой взгляд, президент Америки, которого застрелили в Техасе при загадочных обстоятельствах. USAID — это та самая «мягкая сила» (хотя ходят слухи, что не только мягкая), которая спонсировала пропаганду демократии в разных странах. К этому можно относиться по-разному: с одной стороны, с её помощью США «совали свой нос в чужие дела», что вообще-то довольно нагло. С другой — именно они в России помогали обществу Мемориал, ассоциации «Голос» и другим проектам, которые помогали общественной рефлексии и попытке реализовать свое избирательное право, за что им большое спасибо.

Суммы, которые USAID тратило на российские независимые СМИ — это крохотный процент от всех денег, которыми оперировало агенство, но мне было интересно только про них. Я вдруг поняла, что это именно те «западные гранты» о которых говорят по телевизору!

Ох уж эти западные гранты. Я бы даже сказала, «ох уж эти гранты»! Гранты, как явление, вызывают у меня негативные чувства. Но так было не сразу. По иронии судьбы, первый проект, на котором я читала лекции, был реализован на грант от Росмолодежи.

Деньги были выделены на зарплату четырем лекторам (по 2000 рублей за одну лекцию), аренду помещения, покупку стульев и чай-печенье для посетителей. Люди, которые получали много российских грантов, делились, что сделать это нетрудно: нужно было всего лишь рассказать, что ты собрался делать что-то патриотичное для молодежи. Не знаю, как сейчас, но 10 лет назад слово «патриотизм» можно было натянуть на любое содержание. В нашем случае это звучало как-то так: «в числе прочих композиторов будем рассказывать про Чайковского, что, безусловно, усилит патриотизм молодых слушателей».

Мне было абсолютно все равно, как устроена финансовая часть проекта. Я тогда вообще не сильно интересовалась окружавшей меня реальностью. Меня волновали две вещи: как бы лекции получились интересными, и как мне сильно нужны 2000 рублей.

Когда мне перевалило за 20, я начала замечать, что я лучше замотивирована работать, если деньги мне платит клиент, а не организация. Например, когда ученик оплачивает мне урок, а слушатель — билет. Я всегда работаю хорошо, но особенно хорошо — когда ни я, не площадка не знаем, сколько составит наш заработок. Это дарит процессу правильный нерв, нужную степень вовлеченности в чувства клиента. А вот чек, заранее предначертанный судьбой, на моей памяти всегда давал обратный результат. Некоторые государственные организации, в которых я работала, были на вечном расслабоне относительно того, кто придет на концерт или на лекцию. Пять человек при зале на двести мест? Ну и отлично, пять так пять. Спишем на то, что «плебеи опять не поняли великих авангардистов». Редкое исключение составляли те организации, в которых работали идеалисты с хорошим вкусом, горящие своим делом. Их было (и остается) мало, их жизнь трудна, потому что им все время приходится бороться с окружающим их закостенелым расслабоном.

Посмотрела я на все это, и со временем довольно сильно обозлилась на дотации и гранты. Оговорюсь: моя призма, как и у всех людей — субъективна; в конце концов, я всегда работала только на себя, и не знаю, каково это — иметь штат, офис и необходимость планировать работу на годы вперед. Но, что поделаешь — мой мозг сделал свой вывод: чтобы в работе царила свобода, мотивация и конкурентоспособность, деньги должны приходить напрямую от пользователя. Чтобы не было соблазна перестать ясно видеть его потребности.