Двоемыслие: человек одновременно знает, что его обманывают, и ведёт себя так, будто верит — это не шизофрения и не лицемерие, а отточенная поколениями техника сосуществования с властью, которой нельзя доверять, но от которой нельзя уйти. И наконец патернализм: государство воспринимается как отец — жестокий, непредсказуемый, но обязанный кормить и защищать. Отцу можно всё простить, лишь бы не бросил. Левада подчёркивал: этот тип не является советским изобретением — советская власть лишь законсервировала и технологически усовершенствовала то, что складывалось столетиями. Она нашла уже подготовленную почву.
 
Константин Крылов, один из теоретиков русского национал-демократического движения, добавлял к этому портрету важный и неудобный штрих: советский, а теперь и постсоветский человек не просто терпит власть — он в ней психологически нуждается. Власть структурирует его реальность, избавляет от необходимости делать выборы, даёт ощущение причастности к чему-то большему, чем собственная маленькая жизнь.

Лишить его этой опоры — значит не освободить, а ввергнуть в экзистенциальную панику. Отсюда та агрессия, с которой обыватель реагирует на любое сомнение: сомневающийся покушается не на его политические взгляды — он покушается на его психологическое равновесие. Это куда более интимная угроза.
 
Эрих Фромм описывал универсальный механизм, лежащий в основе всего этого. В «Бегстве от свободы» он показал: свобода по своей природе тяжела, потому что неотделима от ответственности. Свободный человек обязан принимать решения, и обязан жить с последствиями этих решений.
 
Авторитаризм предлагает выход: отдай субъектность — получи покой. Это не навязывание, это соблазн. И миллионы людей принимают эту сделку искренне, с облегчением, не чувствуя себя жертвами — потому что они и не жертвы в том смысле, в котором принято думать. Они участники договора, который сами же и подписали.
 
Андрей Амальрик, диссидент и один из самых безжалостно трезвых аналитиков советского общества, в 1969 году написал эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» — текст, который власти сочли достаточно опасным, чтобы отправить автора в лагерь.

Амальрик был жесток в оценках: большинство русского народа, писал он, лишено развитого правосознания и навыка самоорганизации не потому, что глупо, а потому что эти качества никогда исторически не давали выжить. Выживала покорность, выживала хитрость, выживало умение приспособиться. Инициатива и независимость — наказывались. Эволюция социального поведения шла в сторону конформизма, и результат этого отбора мы наблюдаем до сих пор.
 
Ханна Арендт, анализируя механику тоталитаризма, говорила о «банальности зла» — чудовищное творится не монстрами, а обычными людьми, которые просто перестали думать, перестали задавать себе вопросы о том, что они делают и зачем.

Применительно к российскому обывателю точнее говорить о банальности согласия. Он не участвует в злодействе напрямую. Он просто не задаёт вопросов. Смотрит, как БПЛА долетают до Дальнего Востока, как горит Туапсе, как у него отнимают самое базовое право на интернет, навешивая ширму о «безопасности», хотя ни атаки, ни взрывов, ни разрушений – ничего этого нет, и молчит. Не из страха. Из привычки. Из того самого двоемыслия, которое Левада описывал как системную черту: я знаю, что что-то не так, но моё знание не обязывает меня ни к чему.
 
Риторика «круговой обороны» здесь выполняет не только политическую, но и глубоко психологическую работу.

Эффект, который политологи называют «rally around the flag», работает именно на этом: внешняя угроза, реальная или сконструированная, заставляет людей жаться к лидеру инстинктивно, отключая критическое мышление как роскошь, неуместную в момент опасности.

Авторитарные режимы при этом методично разрушают то, что могло бы этому противостоять — горизонтальные связи между людьми.

Независимые институты, гражданские объединения, неформальные сети доверия: всё это уничтожается не обязательно физически, но последовательно.