🤍Как же приятно, что второй этаж таверны, так изредка наполненный людьми, сейчас был пуст. Идти и пить под раскинувшийся дуб Ванессы сейчас не очень хотелось — сокол Мондштадта всегда составляла приятную компанию, когда его душе было угодно опуститься подле корней. Но сейчас это считалось... неуважением. Кажется, ещё при жизни ей сполна хватило бесконечных разговоров о некотором архонте соседнего государства и чужих золотых глазах. Пусть уж сегодня отдыхает спокойно. И потому остановиться в закрытом помещении, где, если вдруг, кто-то мог отвлечь — было самым разумным решением для того, кто уже откупорил бутылку и принялся пить прямо с горла.
🤍Однако одиночество, видно, сегодня было не по нраву ни судьбе, ни самому ветру — не успела бутылка опустеть и наполовину, как взгляд невольно зацепился за светлый силуэт, слишком уж выделяющийся среди тёплого полумрака таверны. Сам сенешаль почтил своим присутствием барда, что так часто распевал полную нелепицу про его любимейшего бога прямо подле собора — и ведь даже не для того, чтобы пригрозить пальцем или священным писанием за недавнюю выходку, а наоборот, угостить еще одной бутылкой вина, видя, как стоявшая на столе уже почти опустела. Отчего же такая милость? Не от той ли, чье имя он успел вспомнить всуе? Видно, решила поддержать уж как-то, раз сам ее дорогой друг не шел к ней на встречу.
— Видно, у Крио Архонта все неспокойно, раз ветра несут об этом вести. Разве это так странно?
🤍Честно сказать, как же бард был признателен, что сенешаль решил отвести тему от его дорогой, но, увы, прошлой подруги — казалось, одной тяжести на сердце сегодня полно. Ведь только одну он сможет заглушить достаточно сильно, чтобы не опустить лицо, скрывая его в руках.
🤍Но от того, кто половину своей жизни находит подход к человеческим чувствам, сложно скрыть даже малейшее сомнение, что уж здесь говорить о терзаниях.
🤍Но так ли легко все, если рядом с тобой не человек, а бог?
— Ха-ха... Можно подумать, вы сами зашли сюда сияющим ярче утреннего солнца. По лицу ведь видно — не только бардам сегодня вздыхается тяжелее обычного.
— Моё сердце мучает одна и та же тоска, и я не намерен с ней бороться.
— Ах, если я правильно все понимаю... Она в полном здравии, хоть и вдали от стен своего дома. Думается, что все и дальше будет также хорошо, вам не о чем переживать.
— Какая благость, что ветра Барбатоса вновь несут утешение нуждающимся. Однако позволит ли он утешить его душу, когда его ноша становится настолько тяжела, что он прячет за печалью крылья?
— Ох, не стоит так переживать. Пара бокалов хорошего вина, немного свежего ветра — и крылья сами расправятся. Разве прежде бывало иначе? Значит, и теперь всё обязательно будет хорошо.
— Если бы эти слова сейчас услышал Лорд Барбатос или тот, кто денно и нощно бережет его заповеди, то вам пришлось бы очень несладко! Ведь каждый ребенок знает, что вино нельзя пить от горя. Какое отчаяние может быть столь велико, что вы теряете в нем себя?
— Нет у меня такого сильного отчаяния, в самом деле! Я просто немного устал, честно-честно! Полёт утомляет куда сильнее, чем кажется со стороны. Да и... негоже являться к старому другу с пустыми руками. Пусть сегодня подарок так и не нашёл своего хозяина, но вино от этого хуже не стало.
— Должно быть, это по-настоящему особенный человек, если Анемо Архонт был готов совершить такой путь, чтобы лично преподнести ему столь ценный подарок.
— Конечно особенный. Столько веков знакомы, что уже и сосчитать трудно. Каждый раз приносить вино стало чем-то вроде маленькой традиции. Вот только... не всегда это складывается. Казалось, он непременно придёт. Думалось, одного маленького знака окажется достаточно. Но времена меняются. Люди меняются... да и боги, видно, тоже. Теперь, чтобы увидеться с ним, уже недостаточно просто прийти. Нужно заранее просить о встрече, ждать... подстраиваться под его дела. А ведь в расписании всегда найдётся кто-то важнее одного странствующего барда.
— Вас гложет обида на него?
— Нет... Ни капельки. Как можно обижаться на того, кто даже не подозревал о чужих ожиданиях? Это ведь не его вина. Просто... когда-то казалось, что место рядом с ним всегда будет ждать. А потом однажды стало ясно, что оно давно занято совсем другими людьми. И это... совершенно естественно.
— Что помешало вам поделиться своими желаниями с добрым другом, когда вы были еще близки?
— Наверное... трусость. Ха-ха... Забавно звучит из уст того, кто столько веков распевал песни о смелости, правда? Но некоторые ответы легче представить заранее, чем однажды услышать их вслух.
— Порой я думаю, если даже извечные боги боятся чувства одиночества после отказа, откуда же в простых людях должно быть столько сил, чтобы с этим чувством справиться? Я так часто давал людям уверенность, что отказ — это лишь один из саженцев в тернистом лесу жизни, но сам так и не смог воспользоваться этим советом, понимая, насколько он наивен и лжив. Для меня отказ стал ступенью, и сколько бы ни настраивал себя, что эта ступень ведет меня к вершине, я стою, повернувшись в другую сторону, и вижу лишь то, как она уводит меня вниз. Так скажите, стал бы для вас отказ саженцем или ступенью?
— Нет... Не думаю, что этот совет был лживым. Для многих он действительно станет первым шагом вперёд. Просто... чужие истины не всегда подходят каждому сердцу одинаково. Что до меня... ответа так и не нашлось. Проще отвлечься новой песней, чужой историей, прогулкой по городу, шумом таверны. Я дарю любовь людям и люди дарят ее мне. Но почему-то этой любви так... мало. Нет, скорее... ее много, но она не та, по которой я так изнываю.
— И неужели вас никогда не воодушевяла даже крохотная надежда, что вам не откажут?
— Конечно такое было, что уж таить. Но тогда я осознавал, что ветер никто не удержит. И тогда я сам себя отталкивал от мысли признаться.
— Если бы ветер был так неудержим, стал бы он столько лет приносить к стенам города семена одуванчика? Сколько уже веков вы делитесь вином с одним и тем же другом?
— Со своего... второго рождения, полагаю. Но я это делаю, потому что хочу. Как и ветер приносит семена одуванчиков по своему игривому желанию. И ведь может завтра не принести, а послезавтра вновь ими одарить. Это все только его выбор.
🤍Кажется, после этих слов сенешаль больше ничего не сказал. Что ж... приятно было узнать, что присущее ветру упрямство, просыпающееся всякий раз, когда сердце за что-то цепляется, никуда не исчезло. И нет, бард вовсе не хотел прогонять мужчину или обесценивать его слова. Совсем наоборот: будь это так, сенешаль никогда бы не поднялся на второй этаж таверны, а остался бы внизу — за одним столом с рыцарями, разделяя их тревоги, радости и простые разговоры, которых порой так не хватает после долгого дня.
🤍И от вновь уносящихся мыслей его остановил звук разливающегося в бокал вина, который он просто не мог проигнорировать. Как и не мог проигнорировать так откликающийся в его душе тост, сказанный сенешалем:
«Желаю нам научиться смелости у ветра, который бесстрашно мчится вперед, не зная что его там ожидает.»
🤍Ах, конечно. Конечно, он ведь и сам сказал, что ему не достает смелости. Ведь сам это признал столько столетий назад, но так и не смог с этим страхом совладать. Но чего же боится ветер, если он дует несмотря ни на что? Если он дует даже там, где ему было запрещено? Почему он, воплощение ветра, забрал сам у себя эту смелость лететь в неизвестность и, быть может, не добившись этим действием ничего, а может быть и добившись успеха, может быть спася и себя, и кого-то?