Разбор пьесы рождается из глубокого чувства удивления. Парадокс - движущая сила анализа. Какое красивое слово «изумление»! Похоже, имеется в виду такое состояние, в котором нас что-то настолько захватывает, что мы «выходим из ума».

Александр Филоненко в своём гениальном курсе «Искусство вопрошания», приводит цитату Эйнштейна: «Наука - бегство от удивления». Филоненко не согласен. Наоборот, говорит он, наука культивирование удивления.

Хороший текст похож на интересного человека. Манит, но при этом методично продолжает сбивать с толку.

И цель анализа ведь не в том, чтобы достичь такого знания, которое принесёт успокоение: «а понятно». Потому что в «а понятно» - начало затухающего интереса.

Каждый последующий вопрос к тексту не ослабляет первоначального изумления, а усиливает и развивает его.

Цель герменевтики подозрения - разоблачить. Она говорит: «послушай, текст, чтобы ты не думал о себе, я знаю, что ты есть по существу». Разоблачение стремиться объяснить, обнаружить принудительные механизмы, которые «на самом деле» структурирует текст.

Удивление в родственных отношениях со страхом. Поэтому объяснение (прямо по Энштейну) - бегство от удивления.

Но подлинное понимание текста стремиться не исчерпать текст, а пить из него как из бездонного колодца и никогда не напиться. На это требуется мужество.

Мотивы персонажей можно толковать «вниз» и «верх». Персонажа можно либо разоблачить (когда тот, кто разоблачил больше того, кого разоблачили, отношение: я и оно), либо понять (когда тот, кто понимает равен тому, кого понимает, отношение: я и ты). Возможна, конечно, и «обратная герменевтика». Когда не я понимаю текст, а он меня.

Вячеслав Кокорин всегда разбирал персонажей «вверх». Он никогда не стремился упростить понимание. Это не значит, что Кокорин в анализе был идеалистом, который объяснял мотивы персонажей исключительно возвышенными потребностями.

Но Вячеслав Всеволодович настолько углублял понимание персонажа, что результатом было не просто другое отношение к нему (персонажу). Усложнялось отношение к себе.

А в этом и задача «застольного периода» репетиций. Позволить тексту привести нас (режиссёра и актёров) в движение, поместить в пространство изумления, чтобы в конце концов и спектакль стал таким процессом вопрошания, который пробуждает в зрителе его собственный интимный вопрос. Заражает непрекращающимся удивлением.