Сегодня ему 170. Я узнал это утром, открыв телеграм-канал Жанны Валеевой @valeeva_psy, и поймал себя на том, что улыбнулся — той улыбкой, с которой встречают на пороге старого, неудобного, но уже неотменимого знакомого.
В моём кабинете нет его портрета.
Кушетка есть ( у меня диван, тоже кушетка) — у каждого аналитика она своя, обивка её ничего не значит, — а портрета нет. И всё равно он здесь. Сидит между мной и пациентом как третий лишний, без которого у нас ничего бы не получилось. Когда человек впервые ложится и говорит «я не знаю, с чего начать» — это Фрейд. Когда на двадцатой минуте оговаривается и сам испуганно смеётся — это тоже Фрейд. Когда в конце сессии всплывает то, ради чего он, оказывается, и пришёл, — это снова он.
Его называли венским шарлатаном (Набоков), патриархальным фантазёром (феминистки второй волны), устаревшим теоретиком (нейробиологи каждого десятилетия).
Удивительная судьба для шарлатана: на него злятся через девяносто лет после смерти. Опровергнутого учёного не цитируют в сериалах, в рекламе духов и в постах в инстаграме.
Мёртвую теорию не запрещают преподавать.
Фрейда боятся не за то, в чём он ошибался, — в этом мы давно разобрались. Его боятся за то, в чём он, к несчастью, оказался прав. Что хозяин дома — не «Я». Что между нами и нашими желаниями стоит цензор, а под ним шевелится то, чего мы не выбирали и чему не давали имени. Что оговорка не «просто», шутка не «просто», сон не «просто», выбор партнёра — тем более.
В работе аналитика этот страх обнаруживается каждый день — и не у пациентов, а у тебя самого. Услышать в чужой речи то, чего человек сказать не собирался; услышать в своей — то, что сам от себя успел спрятать. Кушетка устроена так, что отвертеться некуда обоим.
170 лет — приличный возраст для человека, чьё главное открытие сводится к одной простой неприятной мысли: мы себя не знаем, и это знание — лучшее, что у нас есть.
С днём рождения, доктор. Я закрываю заметку и иду к четырехчасовому пациенту. Вы, как обычно, уже там.