Рождение идеи
Сара, вернувшаяся после короткого перерыва, о котором мы
договорились в связи с рождением её ребёнка, сообщила мне, что
ей нужно привести младенца на одну из наших трёх еженедельных
сессий. Я с радостью согласилась, поскольку мне было любопытно
увидеть ребёнка, который девять месяцев находился с нами в
утробе матери и о котором я часто фантазировала, размышляя,
каким мог быть его опыт анализа до рождения. Я также
предположила, что у моей пациентки есть несколько причин
привести ребёнка на сессию: её частичная трудность в переживании
разлуки и тот эмоциональный резонанс, который эта трудность
могла иметь в перипетиях её собственной жизни и анализа. Однако
я не представляла, что просьба пациентки касалась не одной
единственной встречи. К моему удивлению, на следующей неделе
она снова пришла с младенцем, и такая форма встреч продолжалась
несколько месяцев.
Совместная сессия втроём приходилась на вторую из трёх еженедельных встреч, и я стала мысленно называть её «средней».
Одна часть меня хотела понять, что означает это новое устройство анализа, в которое я словно была втянута без намерения. Другая предпочла выждать, позволяя возможному значению постепенно проявиться через сам процесс и совместное мышление.
Во время первых встреч после возобновления анализа ребёнок
большую часть времени сидел в своём детском кресле, время от времени подавая голос. Постепенно его присутствие становилось всё более ощутимым, пока он не позволил себе принять участие в нашем взрослом обмене. Я позволила молодой матери сидеть в кресле, чтобы ей было удобнее держать младенца на коленях,
однако предложение поменяться местами — чтобы она лежала на
кушетке, а я сидела за ней, — оказалось для неё тревожным и
потому неприемлемым.
Отталкиваясь от размышлений о теле и о положении пациентки в пространстве комнаты, мы начали совместное исследование. Сара призналась, что ей казалось: присутствие ребёнка настолько нас отвлекает, что сессия превращается в пустую трату времени и
денег. Нам было непросто перестроить пространство, изначально рассчитанное на двоих, и сделать его подвижным, способным адаптироваться к постоянно меняющимся обстоятельствам. Но,
даже понимая, что оставить младенца с кем-то во время сессии было возможно, хотя и трудно, я продолжала думать, почему мы обе — каждая по своим причинам — настаиваем на его физическом присутствии между нами.
Некоторое время мы продолжали в ситуации, выглядевшей почти гротескно. Сара ложилась на кушетку, затем вставала, чтобы взять младенца на руки; иногда самым удобным выходом было
покормить его грудью — после чего он, насытившись, засыпал, уткнувшись в её грудь. Я наблюдала мать и ребёнка в положении, которое казалось крайне неудобным, и сама начинала ощущать не
меньшее неудобство, сидя одна в кресле. Традиционный сеттинг, от которого пациентка не могла отказаться и за который держалась, сохраняя хотя бы привычную позу, представлял собой ограничение в пространстве, которое многие годы позволяло нам «делать многое из малого» и проходить через множество историй. Теперь же, в этой ситуации, оно действительно стало проявлением стеснённости.
Постепенно наши встречи втроём начали напоминать «воскресные» сессии — время, когда привычный порядок аналитического пространства, наши «аккуратные маленькие квадраты», словно распадался. Иногда казалось, будто работа прекратилась, и мы просто существуем в каком-то беспорядочном поле. Но вместе с этим появилось другое чувство — что именно в этом нарушении
рождается возможность нового опыта.
“Sunday Cartoons and Very Young Patients.”
In Field Theory in Child and Adolescent Psychoanalysis, Routledge, 2017, pp. 110–128.
Molinari, Elena
Глава «Воскресные мультфильмы и очень юные пациенты»
Перевод Полина Васильева
#почитать #психоанализ #неизданное #теория_поля