Продолжаю увлекательные путешествия вокруг гомеровского ума-noos. Его важнейшая стратегическая функция — безопасное возвращение домой, nostos. А его важнейшая тактическая функция — распознавать засады. Засада у Гомера — lochos, лохос. Поэтому наши слова “ностальгия” и “лох”, то есть человек, оказавшийся неспособным уйти от засады, имеют настоящую гомерическую глубину.

Зачем мне это? Веду бурение для курса “Теория культуры”. Если прикинуть по Блюменбергу, культура возникла из-за того, что проточеловек зачем-то решился встать с четверенек и обнаружил горизонт больший, чем ему полагалось по природе (украл горизонт или среду-умвельт, как Прометей, хотя и пока бессознательно) — и одновременно сам обнаружил себя для новых неожиданных опасностей, против которых не имел естественных средств. От этой недостаточности, от тревоги и подозрительности у человека и развилось чутьё на засады, ум, который запустил производство культуры как средства отодвинуть от себя тревожащий абсолютизм реальности, накрыть его метафорами, разбить на конкретные источники страхов, найти технологии против них. Придумать ракеты и противоракеты, дроны и антидроны, Левиафана и Бегемота, гностицизм и критицизм. Примерно так Блюменберг солидаризируется с Гомером. А к ним примыкает Лакатос с несколько переиначенными научно-исследовательскими программами как “коконами”, в которых человек обустраивается над хаосом. Один древний грек и два умных еврея, перемешать и взболтать.

А, нет, три — куда ж без Витгенштейна.