"В деревне Бог живет не по углам..." Горчев, упокой Господь его душу, это всерьез почувствовал и под конец жизни всерьез уверовал и воцерковился. Попросил убрать из сети свои "беседы о православии" и всерьез раскаялся, что это написал. Я очень любил Димку. Он был старше меня и в нем чувствовалась сила. При всей природной скромности и деликатности он умел "включать сержанта" и в эти редкие мгновения был строг. Фотография сделана в эти дни в 2009 году, в Гостилово. Я третий раз приехал к нему пожить на пару недель, дописывал роман "Долгая нота". Мы много ходили пешком и разговаривали о том, что нас волновало. С ним можно было не только поболтать о фигне, но и поговорить, не пугаясь собственного пафоса, понимая, что он будет понят правильно. "Орлов, - сказал мне как-то Димкин, после моего нытья про то, что денег нет, а бизнесом я заниматься больше не желаю, - ты писатель, не надо суетиться и врать себе. Это предназначение. Тут надо просто смириться". Сказал и перекрестился.
Мне его очень не хватает. Он начал писать совсем не так, как раньше. Нет, он по-прежнему вытачивал каждый абзац, но появилось иное, может быть, даже романное дыхание. Жаль, но скоропостижно умер на следующий год. Не пройдя, как он сам называл, "этот квест" с получением гражданства, так и лег в русскую землю гражданином Казахстана. Был похоронен у себя в Псковской губернии, в Невельском районе на деревенском кладбище деревни Гостилово под простым деревянным крестом.
Ты умер на языческом кресте, и вытекло из раны перикарда немного крови и немного лимфы, и римляне подумали: "Готов". Но в этой абсолютной темноте Ты вдруг увидел, как смеется Марфа, и Лазарь жив, и сети полны рыбы,
потом испуг в глазах учеников, Ершалаим, оставшийся внизу, Голгофу, римлян с красными клинками, предателя, бегущего с деньгами куда-то в небывалую грозу,
Отца, который плачет, и слезу, которую Ты трогаешь руками.
Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги. Дева тешит до известного предела — дальше локтя не пойдешь или колена. Сколь же радостней прекрасное вне тела: ни объятья невозможны, ни измена!
Тот человек на кухне коммунальной, он говорил с иронией печальной о бабушках в тугих воротниках, о театральных сумочках в руках, об их любимых кофточках и брошках, о пуделях, о пинчерах, о кошках и прочем очень здешнем колорите, особом быте или бытии. Бессмысленно тянулись дни мои, мне нравился старинный город Питер. Я выходил в обшарпанный подъезд и щелкал зажигалкой, и при вспышке я видел, как дома сходили с мест и открывались записные книжки дубовых исторических дверей. Вода гудела в трубах батарей, на мраморной ступеньке – два бокала стояли – в них не высохло вино. "Скажи, вино, кого ты целовало?" – шептал я, глядя в темное окно, – "Вот город – средоточие чудес, настоянный на клюквенных болотах..." И под фонарь – с невидимых небес слетала ледяная позолота.
В том городе не то еще увидишь, к Адмиралтейской набережной выйдешь, "Цой жив" прочтешь на каменной стене, и Цой прочтет, и улыбнувшись кротко, опередит тебя, и по волне и по Неве, где ходят корабли, пройдет своей размашистой походкой и скроется в заоблачной дали.
Закатал в твёрдую крышечку лучший и единственный томик Уэста. Уэст один из самых мощных писателей о Голливуде, по таланту равный Фитджеральду. Увы, погиб очень рано.
