июль четырнадцатого года

Когда выплываешь к середине озера, держа курс на маяк заходящего солнца, ещё не пойманного тёмными лапами елей, постепенно начинаешь различать в дымчатых сумерках другой берег. Медленно гаснет черепица скрытых за деревьями домов, на лужайке у самой воды пасётся молодой бычок такой неправдоподобно густой черноты, что кажется прорехой в декорациях, незамеченной рассеянным машинистом сцены. Да и сама лужайка зелена настолько, что бильярдные шары выглядели бы на ней уместней, чем этот чёрный бычок и садовая скамейка, о которую он почёсывает крутой свой бархатный бок.
Закрываешь глаза, и к долгожданной пустоте в голове прибавляется мягкая спокойная пустота вокруг твоего тела. Ты плывешь в темноте, как здоровое сильное животное, которому неведомы усталость, сомнения и страх; плывёшь, не замечая своего дыхания, легко раздвигая синеватую ртуть воды, не ощущая её прохлады и сопротивления; плывёшь, как поёшь.
И в этот миг останавливается всё. Нет никого, кроме тебя, плывущего из нигде в никуда; нет ничего, кроме твоей радости просто быть. Нет секунд, градусов, метров, нет координат и точек отсчёта, нет уравнений и неравенств, есть лишь полное тождество тебя самому себе.
Открыв глаза, понимаешь, что действительно не сдвинулся с места, другой берег всё так же погружается в тень, от солнца остались лишь тёплые блики на редких облаках, сытый бычок ушёл с лужайки в свою черноту, а черепица, отдавая накопленный за день свет, становится все больше похожа на затухающий костёр - пепел на красном, манящий жар потаённой жизни.