Простой русский человек по себе понимает другого в том смысле, что все мы такие и все переживаем одно и то же.

Помню, когда я вышел с узелком, покидая навсегда свой отчий дом, встретился мне один приятель из мужиков, человек большой совести, и я ему вздумал пожаловаться.

– Не своей волей ухожу,– сказал я,– боюсь, что убьют: не поглядят ведь, что это я, а заодно с помещиками возьмут и кокнут.

– И очень просто, что кокнут,– ответил мой знакомый, помещая свое сочувствие неизвестно куда, то ли ко мне, уважаемому писателю, то ли к тем, кто меня кокнет.

– Слушай, Захар! – сказал я серьезно,– ты меня знаешь, неужели же тебе не жалко глядеть на меня такого в бегах, с узелком?

Захар во все лицо улыбался.

– Слушай, милый,– сказал он, положив руку мне на плечо,– ну, ты же раньше-то хорошо пожил, лучше много, чем наши мужики?

– Ну, положим.

– Вот и положим: пусть поживут теперь другие, а ты походи с узелком, ничего тебе от этого плохого не будет. И очень умно сделал, что все бросил и ушел с узелком. У тебя же есть голова, а у них что?

Так с колыбели я живу в атмосфере этого особенного восточного чувства человека к человеку, и среди этого мужицкого народного моря, как острова каменные и рифы, торчат помещики, купцы, кулаки и разные... «образованные»...

22 сентября 1948