Стартуем, разумеется, со Всполохов и трех главных пар (вроде и спойлеры, а вроде вы все уже знаете)
Мой самый любимый пейринг ever
Гесмерс подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Она улыбалась, и лицо ее сияло, наполненное счастьем настолько, что то не удерживалось внутри голубых глаз и уголков губ, беззастенчиво выплескиваясь, затопляя пространство между ними двумя. Впервые на Раймонда смотрели вот так. Это было удивительно, и он сам не понял, как утонул в ее взгляде, забыв, что ещё хотел сказать.
— Я люблю тебя, — прошептала Гесмерс. И тут же ее пальцы судорожно сжались на его локте, плеснуло страхом и горечью прямо на сияющее полотно счастья. «Моего отца это не спасло», — вспомнил Раймонд. И осторожно обнял ее за плечи, прижимая к себе, позволяя беспечному сиянию мешаться с едким привкусом потерь. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, — повторяла Гесмерс, и голос ее то взмывал вверх, то падал. Она замолчала. Потом, выпрямившись, оглянулась на богиню со странным выражением боли и торжества. И снова прижалась щекой к узорчатому шитью генеральского мундира, ласковым шепотом запечатывая свою клятву: — Я люблю тебя.
Их окутала мягкая тишина. Раймонд готов был оставаться в ней бесконечно долго, но знал, что должен сказать ещё кое-что.
— Знаешь, закрывая врата, я не надеялся, что смогу вернуться. Будто в мире живых не осталось ничего, что перевесило бы тяжесть моих ошибок. Но я был неправ. Потому что меня ждала ты. Оказывается, этого достаточно, чтобы переломить волю древних духов и выбраться из любой бездны. Прости, я не могу обещать, что со мной не случится того же, что с твоим отцом. Но обещаю, что сделаю все, чтобы не только исполнить свой долг, но и вернуться к тебе откуда угодно. Потому что, — Раймонд улыбнулся; богиня, кажется он совершенно разучился искренне улыбаться, но воздух ещё искрил пролившимся счастливым светом, изгоняя из неловкой мимики надежно поселившийся там лед. — Потому что я люблю тебя.
И больше им не нужно было слов.
И прекрасные булочки-травматики
— Я думал, так не бывает, — очень медленно роняя слова, с небольшим удивлением проговорил он. — Любовь и смерть — мне казалось, одно из них в конце концов обязательно победит и вытеснит другое. Но они существуют одновременно. И в мире, и в моем сердце. И волна накатывает за волной, и посреди смерти я помню о любви, а посреди любви — о смерти.
Хэн замолчал, и его лицо закаменело от очередного приступа внутренней боли. Кончики влажных холодных пальцев очень аккуратно, даже робко скользили по ладони Лилиан, выписывая фигуры медленного хрупкого танца. Потом Хэн снова запел: едва слышным, прерывающимся голосом, наполовину шепотом. Она не двигалась, держа его за руку и чувствуя, как его пронзительная грусть прокатывается волнами и по ее телу.
— Я ошибался, думая, что любовь и вправду спасет меня от всего этого… внутри и снаружи… что раз за разом меня уничтожает, — тихо сказал Хэн. — Нет, не спасет. Но она поет о том, что на свете существует не только это. Что завтра снова зажжётся свет. И что есть смысл жить в этом кошмарном волшебном мире.
И самая сложно-колючая парочка
— Послушай, — голос Лоры звучал взволнованно. — Я тоже чувствую себя так, словно все, во что я верила, корчится, ломается, покрывается черными пятнами. И я не знаю, что из этого действительно светло и свято, а от чего стоило бы отречься. Так страшно, потому что ничего другого у меня нет. Поэтому я прошу… Пожалуйста… Давай будем друг у друга. Чтобы у нас осталось хоть что-то, во что мы по-настоящему верим.
Её пальцы коснулись его руки. Её смелость и непоколебимая надежда легли теплом поверх его разочарований.
— Мы в любом случае будем друг у друга, — ответил наконец Таргисс. — Не знаю, куда это приведет, в небеса или в бездну, но есть вещи, которые не изменит даже тысяча духов грота с их стремлением к новизне.