Потом случилось страшное. Одна из девочек из элитной тусовки обратила на меня внимание, но в каком-то негативном ключе. Когда на меня не обращают внимание - это грустно, но не страшно. Когда меня недолюблтвают - вот это действительно мой пунктик. Моему брату, например, было плевать на мнение других. Я же наоборот всегда сосредотачивалась всеми мыслями на моем недоброжелателе и не могла думать о чем-то другом. Мне казалось, что я в опасности. Что человек, который меня недолюбливает, тоже все время думает обо мне и о том, как испортить мне жизнь.

Марина носила очки, хвостик, еще она была младше нас всех на год, но при этом чувствовала она себя очень уверено. Как-то раз я пришла к маме и рассказала, что Марина меня не любит и мне тревожно. Мама предложила подарить девочке подарок. Так мы и сделали: пошли в ближайший ларек Роспечати и купили пластмассовое кольцо с пластмассовым алмазиком. Марина подарок приняла, я радовалась заключенному перемирию, но потом что-то произошло, и она снова начала меня задирать какими-то обидными словами. И я разбила ей нос.

Со мной пришла разбиратся ее старшая сестра. Конечно, я цепенела перед старшими, и мне не хватило сил объяснить, что она сама виновата. К тому же тот, кто срывается на насилие не может говорить о справедливости - надо уметь постоять за себя словами. Я не умела.

В следующий раз я разбила Марине очки. Она шла передо мной на физкультуре и повторяла что-то обидное. И я психанула снова. Очки упали, весь класс ползал и искал отлетевший винтик, я смотрела на это и чувствовала себя очень плохой. Я чувствовала, что сейчас Марина - жертва, весь класс - спасители, а я - насильник, и это было полное поражение. Уже тогда я начала понимать, что разбитые очки врага не могут быть победой, победа - это если бы все защищали меня, искали бы мой потеряный винтик и жалели меня. Я очень хотела быть на ее месте, чтобы все были на моей стороне.

Мне постоянно было стыдно. Часто чувство, что я какая-то не такая, сменяла злость. Я помню, как шла из школы домой, а за мной шли две мамы девочек из моего класса:

- Хорошая девочка, аккуратная. И колготочки всегда чистые. - что-то такое они обо мне говорили, может быть, хотели подбодрить между делом, а может быть просто обсуждали - но я хотела провалиться под землю, потому что на колготках моих вечно были дырки, за всю жизнь у меня ни разу не было даже хиленькой косы, только хвостик, и любые комплименты я воспринимала скорее как издевательство, потому что никто не хвалил меня за то, в чем я действительно была хороша. Никто не знал, и я сама не знала.

Это сейчас я понимаю, что в детстве я просто не могла чувствовать себя реализованной - слишком высокий у меня был запрос на качественную обратную связь, на одобрение - это должно было быть глубокое одобрение от человека, который видит мою суть. Мне хотелось встретить учителя, которому будет интересен мой внутренний мир, но я не была интересна. Меня надо было раскрыть, со мной надо было говорить - а кому может быт интересен отдельный ребенок в коллективе из 30, из 120 детей.

Школа у нас, действительно, была сильная. Нам говорили об этом каждый день, и на переферии, видимо, для отстройки от чего-то всегда маячила соседняя - 175ая школа. Как только что-то шло не так, учитель мог ввернуть:

- Сложно? Ну иди в сто семьдесят пятую, там легко.

И так - по любому поводу. Пойти учится туда - это значило, признать поражение по жизни. Стать человеком второго сорта. На этом ощущении исключительности строилось очень многое.

Однажды в нашем классе случилось оживление. Наша учительница объявила: «мы едем на Кипр!». Конечно, едут те, кто запишется и оплатит до определенной даты. «Поговорите с родителями».