должен жить конкретно этот ребенок. У него была то ли астма, то ли брохит - какие-то хронические заболевания, которые обязательно должны были обостряться от любых папиных действий.

Я замечала, что папе постоянно внушается чувство вины, его «неправильность». Я слышала, что он плохой отец, думает только о тусовках, женщинах и друзьях. Мне нравилось, что они говорят о папе так - и я с ужасом думала, что могла бы тоже жить в таких тепличных условиях, в каких живет Ваня. Это сейчас я понимаю, что и у него не было другого выбора, и бабушка с дедушкой обожали его и очень старались дать ему самое лучшее, но тогда он был для меня третьим маленьким старичком, которому нужно какое-то особое отношение, из-за которого папа вечно виноват.

Мы с братом - родные и очень похожи и внешне, и важными чертами характера, но в детстве мы были очень отдельными. У нас было разделение, что эти дедушка и бабушка - они Ванины, а родители моей мамы - они мои. С четырех лет (собственно, с тех пор, как бабушка выселила папу с новой женой из нашей квартиры на Ботанике) бабушка не уставала мне повторять, что эта квартира - это моё наследство. А квартира родителей папы - это Ванино наследство. Вопрос наследства вообще стоял очень остро. Наследство. Наследство. Наследство. Как будто нет ничего важнее этого.

Мой папа презирал эту тему. Ему были противны все разговоры о квартирах и наследстве, а о бабушке он даже слушать не хотел. У них просто слишком разные ценности - она хотела сберечь материальное, а папа - был человеком чести, и материальное было ему не так важно, как справедливость.

Мы с Ваней встречались на выходных, в основном у его бабушки и дедушки, и играли в приставку. Это было великолепно и объединяюще. Мы играли в танчики, в марио, в какую-то анимешную игру, чье название я забыла, и очень жалею об этом. В эти моменты я чувствовала, как мы близки. В остальное время мы дрались и не ладили. Папа забирал Ваню на выходные, чтобы «воспитать из него сына», но эти короткие эпизоды были скорее мучением для них обоих. Ваня - вообще не про подчинение, он абсолютный бунтарь в самом интересном смысле этого слова, как Гудков и его шутки - может дико бесить, но он не будет стараться вам понравится и всегда будет гнуть свою линию.

Я всегда была очень социальной. Я хотела нравится родителям, воспитателям, учителям. У меня не всегда получалось, но я очень внимательно слушала все критические комментарии. Я старалась делать все, что говорит папа. Он хотел, чтобы я развивала память, сообразительность, чтобы я много читала и умела перессказать все очень точно. Я расстраивалась, когда у меня не получалось, для меня все это было очень важным. Ване все папины рекомендации были - как об стенку горох. Просто как голос из телевизора. Нам со стороны казалось, что ему плевать. Возможно, он слушал и у него тоже не получалось, как у меня. В любом случае, их отношения - а вернее отношения трех поколений мужчин в этой семье стали настоящей драмой, в которой не было виноватых, но все никогда не переставали их искать.

Брат написал мне: «сражение с системой - это очень в итоге крутой метод самоидентификации, я жил в этой теплице с бабушкой и дедушкой и я был главным героем, умницей и красавчиком, и как только меня выпустили в социальный мир - мир начал меня критиковать на каждом шагу, и именно абсолютная любовь дедушки и бабушки сделала меня не уязвимым, да не особо гибким в строительстве отношений с людьми, но мне было плевать на всю критику и наезды из социума, все они говорили что я не такой, что со мной что-то не так, я был абсолютно уверен что со мной все заебись, потому что любовь дедушки и бабушки была такой крепкой что там даже небыло лазеек чтобы усомнится в себе»

Недавно я спросила папу: как это получилось, что у них родился новый ребенок, и при этом среднего они не забрали от родителей. В чем было дело - в отсутствии детской? В отстутвии денег? Сил? Но потом я слушала его, брата и дедушку и понимала, что это была идеальная система. Всем так было лучше. У Вани была любовь, у папы - чуть больше свободы. Еще бы не было во всем этом гнетущего чувства вины -