и детьми.

Мы снова жили на последнем этаже, прямо рядом с шахтой лифта. Первую ночь я не могла уснуть от громких механических звуков, через какое-то время я перестану его замечать совсем, но смогу считать щелчки, чтобы понять, на какой этаж едет лифт. Зачем-то наш этаж отгорожен еще одной железной клеткой: дверь на ключе и рама с поперечными прутьями и еще четыре звонка, чтобы вызвать жильца нужной тебе квартиры - он должен спуститься, открыть тебе дверь, закрыть ее, и потом вы вместе снова поднимаетесь на девятый этаж. Конечно, это было жутко неудобно, но ко всему можно привыкнуть. Потом я часто бегала туда-сюда, и мама Алла отключала звонок, чтобы звонки не будили спящую сестру. Однажды, оказавшись в затруднительном положении, я решила пролезть в пространство между боковыми прутьями. Я где-то слышала, что если проходит голова - пролезет и все остальное. Я извернулась каким-то невероятным образом и пролезла. Мама была впечатлена и попросила меня это продемонстрировать - мне кажется, что я могла проделывать этот трюк лет до двенадцати, и с удовольствием демонстрировала это всем. Потом, лет в двадцать, я путешествовала по Индии и в одном из поездов мне попались дети, которые показывали трюк: изворачиваясь, пролезали через узкое кольцо - оно было ровно того же размера, что мое пространство между прутьями в двери;

А еще сейчас я пишу эти строчки из нашей квартиры в Москве - она тоже на последнем этаже, и этот этаж так же отгорожен отдельной дверью, и так же надо было встречать и провожать всех гостей, обязательно закрывая дверь. Если кто-то забыл закрыть - наша соседка Людмила очень расстраивается. А на Фрунзе главным дверным надзерателем была Алевтина Ивановна из квартиры напротив. И гнев ее был страшен, поэтому дверь мы всегда закрывали. У нас в Москве я очень быстро установила дополнительный домофон - теперь дверь можно открыть кнопкой, а закрывается за гостем она сама. Еще есть кнопка выхода с внутренней стороны. Короче, исправляю детские травмы, как могу.

У меня была своя комната. Вообще, как у старшего ребенка, у меня были и свои привилегии, и свои проблемы. Окна моей комнаты смотрели на центр города - я часто видела прожекторы - некий автограф ночной жизни города, и я мечтала, что я вырасту и смогу тусоваться в этих клубах, ресторанах. Что мне станет доступным то, что не доступно ребенку.

Я помню, что уже в семь лет я очень хотела скорее стать взрослой и начать тусоваться. Но об этом чуть позже.
Сейчас вернемся к Крапивину. Мне кажется, что мой мир на Фрунзе 62 - это эклектичный коктейль из добрых советских книг, жестких наркоманских девяностых, детской дружбы и детской любви, из наблюдения за жизнью взрослых и из тяжелых школьных реалий, которые были для меня самой неприятной частью моего детства.

У нашей школы был герб и соотвествтующий ему пафос. Вообще, на этой насыпи стояло сразу две школы - 70 и 175. В школу номер семьдесят учеников привозили на крутых машинах (тогда это - Мицубиси паджеро,лупоглазые Мерседесы, огромные Тойоты) или приводили родители с красивыми лицами молодых профессоров. Короче, учились там или умные, или богатые. Я не попадала не в одну из категорий, и с первого дня я находилась там с ощущением, что мне как-то слишком повезло, благо, не проходило ни дня, чтобы наш строгий и самый эффективный учитель не напоминала нам об этом.

Я привыкла к подобному отношению еще в садике, но при этом я очень старалась, мечтая получить заветные красные печати под домашними заданиями и контрольными, которые в первых классах заменяли нам оценки. Как и в той истории с новогодним спектаклем, я понимала, что дело не какой-то ошибке, которую я могу исправить, а в моем уровне в целом. Я осознавала, что даже стараясь на максимум, я могу получить только такой результат. Это сильно меня расстраивало.

Наша школа - английская, и каждый день у нас несколько часов языка в той или иной форме. Я проспала, а первый урок - как раз английский. Я опаздываю, и у меня такая истерика, что я буквально захлебываюсь в рыданиях. У меня был сформирован такой градус важности этих уроков, что даже объясняя себе, что нет в