Бабушка Валя (мама моей новой мамы) была интересной. Она разрешала мне ползать по сложным лазалкам, и вообще была на easy - в отличии от другой моей бабушки, которая всегда была на «сложном» и на гиперопеке. Меня забавляло их противостояние, постоянное ощущение заговора, подозрения, обвинения. У меня ко всем была любовь,и почему-то уже тогда я понимала каждую из сторон.

Квартира бабушки Вали была завалена различными вещами, так, что в одну из двух комнат было не зайти. Один телевизор стоял на другом, а работали всегда оба. Один из них смотрел старший брат мамы Аллы, дядя Саша. Он еще постоянно что-то приговаривал. Потом он работал кондуктором в трамвае. Это все, что я о нем знаю. В этой квартире можно было найти много сокровищ больших и маленьких: сломанные игрушки, бусины, фантики, коробки. Там всегда было, чем заняться - фантазия бабушки Вали была неиссякаема.

Папа ненавидел бардак, поэтому редко бывал в там. Квартира его родителей была стерильной, а в этой квартире сложно было даже найти свободный метр пространства на полу, чтобы его помыть. То, как жила мама моей мамы - это был какой-то третий вариант. Там всегда была куча открытых книг, конспекты лекций, рукописи, печатные машинки - она всегда работала, была доцентом в пед.институте, редактором газеты и кем-то еще. Ее институт был на Уралмаше - другой край города, и как-то она туда постоянно добиралась, каждый день. Потом была еще эпоха «Колледжа предпринимательства и социального управления», он был ближе, но о нем - потом.

Я помню, как мне нравился наш районный клуб «Орленок». Там немного учили английскому, ставили спектакли - о таких клубах как раз писал Крапивин. Первый этаж старого трехэтажного здания с деревянными перекрытиями, скрипучий пол, куда не глянь - детские рисунки и поделки. По дворам вокруг бегала шпана, тарахтели самоделньные мотороллеры, из магнитофонов и магнитол лились песни группы «Дюна» и Наташи Королевой. В стране происходило что-то страшное, но все вокруг было в настроении «Нехай, прорвемся!». Все пили, но как-то не мрачно.

Мама решила устроить меня в свою школу - в гимназию номер 70, с углубленным изучением английского языка. Это было какое-то очень серьезное мероприятие. Я ходила на подготовительную группу - там я познакомилась с Надей Щиновой, Аленой Хмельникер. Помню, как я бегала за Аленой и говорила ТЫ ЕВРЕЙКА - почему-то мне это казалось смешным, но я совершенно не помню, откуда у меня взялось это знание и что в этом было смешного. На днях я написала ей в фэйсбуке, чтобы уточнить - не обманула ли меня память, действительно ли я так говорила? Она ответила, что обязательно запомнила бы, если бы я дразнила ее по этому поводу - может быть, мне это и причудилось, и на самом деле я говорила, что она рыжая. У Нади я отбирала карандаши и тоже бегала по первому этажу, доводя ее. Это - первые ростки той темной стороны моего характера, которая всегда беспокоила меня. В моменты моих «преступлений» мне казалось, что второму человеку тоже весело, что я не имею какой-то силы или власти, чтобы задеть кого-то или ранить. Мне казалось, что я - маленький шакал, который может только безобидно тяфкать, и никто не будет воспринимать это всерьез.

Я помню, что провалила вступительный экзамен в школу. Я не могла запомнить слова, я понимала, что делаю ошибку в тесте. Потом мама Алла ходила к директору и просила, чтобы меня все равно взяли. Я попала в класс к Анне Михайловне, самому строгому и «эффективному» учителю. Я ее боялась так, что меня трясло.

К началу школы мы переехали на улицу Фрунзе. Девятиэтажка из серых панелей, вся в зелени, кругом кусты сирени, соседний дом - полицейский участок, а сразу после него - дом бабушки Вали, потом перекресток, еще один длинный дом и здание школы, возвышающееся на насыпи. К школе нужно было подниматься по ступеням.

Родители разгружали коробки, таскали все на девятый этаж, а я подошла к детям - они сидели на скамейке и во что-то играли. Все они были моими ровесниками. В основном девочки. Я не знала, в какую важную часть моего детства я делаю шаг, как много важного произойдет со мной в этом дворе, с этим