3. Еще меня мучают видения. В квартире на Ботанике ко мне приходит великан, он стоит за окном, и я понимаю, как он огромен, раз достает до форточки. Он стоит молча, медленно открывает форточку. Мама, моя первая мама, стоит на столе и закрывает форточку, а он снова открывает. Я помню этот животный ужас, который я испытывала в тот момент - невозможность проснуться, невозможность перестать думать, что это - реальность.

На Алмаатинском я вижу НЛО в окно. Странные светящиеся штуки зависают и движутся, и я не верю своим глазам. Я одна, и уже в шесть лет понимаю, что такие вещи невозможно потом рассказать так, чтобы они не выглядели выдумкой. Я спрашиваю себя: «Я действительно это вижу?» И вцепляюсь взглядом в эти объекты. Я пытаюсь найти похожие вещи - салют, самолеты, и в этом есть такая интимность переживания, как будто я никогда не смогу это ни с кем разделить, но я просто постараюсь не забывать этот момент для себя.

Я помню, как на меня свалился огромный каменный шар, размером с машину, и придавил меня. Я кричала так, что родители прибежали из другой комнаты. Но это, кажется, уже было на Фрунзе. Фрунзе 62 это, наверное, самая жирная точка отсчета. Тот камень был таким настоящим, я могла его чувствовать, и когда он упал на меня, скатился, я понимала головой, что это - то ли сон, то ли галюцинация, но ощущения были такими реальными, я уже была раздавлена и только и могла орать.

У моего среднего сына Мирона - такие же видения и сны, от которых он не может проснуться. Я беру его на руки и говорю: «Мирон, ты слышишь меня?», он с открытыми глазами, но совершенно не здесь. Я задаю ему вопросы, чтобы вытащить его из той реальности. Я думаю, что это - этап развития мозга ребенка, какая-то часть, отвечающая за творческое мышление, за образы - я вижу в Мироне эту часть себя, у Ежи такого нет - он не такой фантазер.

Я спросила у папы: «Ты помнишь день, когда я последний раз виделась с мамой? Как мы попрощались?». Папа рассказал, что она перехаживала с Ваней, и это была плановая госпитализация. У нее была легкая беременность, они жили в новой квартире, я была маленьким замечательным пупсиком и впереди у них была целая вечность, поэтому попрощались мы очень легко, как будто уже на днях встретимся. Это было, кажется, 4 мая.

Мама умерла в ночь со 2 на 3 августа, и эти четыре месяца я запомнила как время тягостного ожидания, именно в это время я писала маме письмо, взрослые ходили, как тени, а я проводила время у папиных родителей.

В это время моя бабушка, мамина мама, пробивала все возможные совковые стены - чтобы маму перевезли в Москву бортом Аэрофлота, чтобы ее посмотрел академик-нейрохерург Коновалов в институте Бурденко. Он единственный мог сделать операцию, чтобы убрать маленькую опухоль из ствола мозга - но он ушел в отпуск, его зам тоже отказался, в итоге мама умерла в больнице. Бабушка говорит, что привезти-то привезли ее туда, а вот операции там делали только с чемоданами денег или с какими-то связями, каких у нас не было.

Бабушка шла по Москве оформлять документы о смерти и рыдала. За неделю до этого умерла ее мама - прабабушка Шура - вечером легла в кровать с иконкой на груди и утром не проснулась. Бабушка говорит, что она просто должна была встретит маму там - они всегда были неразлучны. Еще в день смерти мамы бабушка рванула в детский мир, чтобы купить мне трехколесный велосипед и платья. Говорит: «Аня тебе шила наряды из носовых платочков и наряжала, как куколку. Дефицит был, а тут - Москва.» Папа всегда говорит, что ненавидит Москву. Бабушка рассказала, что он ударил в аэропорту стеклянную перегородку и разбил ее, потому что были какие-то проблемы с отправкой тела. Папа говорит: «Так мы и летели в самолете: с телом мамы и с трехколесным велосипедом»
Я вообще не знаю, как это было всё, как они это пережили.

- Через какое время появилась моя вторая мама? - спросила я у бабушки. Она ответила, что 40 дней еще не прошли, а может быть и прошли. Она хотела как можно быстрее избавить меня от «сиротства». И эти месяцы моего ожидания мамы были очень тяжелыми - я помню, что много болела и у меня не было сил.