Первый садик был хорошим, там даже был бассейн во дврое, но почему-то маме он не нравился. Мы ездили туда на трамвае, и однажды я спросила маму Аню: «- А как я смогу добираться в разные места на трамвае, если ты умрешь?». Она ответила, что к тому времени я буду взрослой и обязательно разберусь во всех трамвайных маршрутах, даже если сейчас мне это кажется сложным.

Трамваев было несколько видов, я всегда ждала новые круглые вагончики, там внутри были сидения из цветного пластика, и мне очень хотелось сидеть на этих сидениях. Трамваи очень сильно ассоциируются у меня с мамой.

Потом меня устроили в другой садик, и он мне не понравился. Бабушка говорит, что там были «свои люди» и он был ближе. Я помню добрую женщину заведующую «Только не называй ее баба Лиля!», соседку бабушки по даче. Я даже смогу найти дом, в котором она жила. В новом саду мне жутко не понравилось. Там была своя атмосфера, дети дружили, а я чувствовала себя слишком отдельной.

Еще там была другая девочка Оля. Я представляла, что она - это эталон Оль, а я - какая-то урезанная версия. Кажется, до этого она с родителями жила в Германии, у нее были лучшие платья, как с экрана телевизора, диковинные говорящие игрушки. Когда она входила в группу садика в новом платье, все дети апплодировали.

- Ну ох@еть теперь. - конечно, я не знала таких слов, но эмоция у меня была именно такая.

Я помню мое настроение тех времен, очень меланхоличное. Я могла часами сидеть у окна и наблюдать за насекомыми. Еще меня постоянно заставляли есть. Я чахла над тарелкой, когда все дети уже играли. Еще воспитатели казались мне злыми - однажды я заляпала стекло на двери, и меня заставили ее мыть. Это было невыносимо сложно.

Все сюжеты из садика похожи на ситком: я сижу на своем месте за столом, над вечно остывшей гадостью в тарелке, а передо мной разворачиваются разные события.

Вот заходит учитель музыки и говорит: - Я выбрала, кто будет снегурочкой на нашем празднике! Это - Оля!

Все кидаются поздравлять эталонную Олю и как обычно хлопают в ладоши.

- Нет, другая Оля. Уфимцева.

Если надо найти корни моего желания провалиться под землю, то вот они, растут из этого момента. Разочарованные лица детей, равнодушное: «Аа…». Если у меня и было какое-то легкое чувство триумфа, то оно быстро испарилось. Ты не чувствуешь себя победителем, если никто не празднует твою победу.

Потом были репетиции. Я старалась, но у меня не получалось - причем, я даже не могла понять, что именно надо исправить. Было ощущение, что учитель музыки жалеет о том, что выбрала меня. Уже сейчас я думаю, что бабушкины связи и знакомства с заведующей могли сыграть роль. Я помню это вечное бабушкино: - ну она же сирота! Пожалейте сироточку, вам Бог воздаст!. Меня от этого трясло, я была абсолютно не согласна с этой ролью несчастной жертвы. У меня была мама, папа, все было хорошо. Я всегда ждала момента, когда меня заберут из садика. Время там было пыткой.

Однажды воспитатель сказала: «Сегодня ко мне придет жених, он - заикается. Ведите себя как приличные дети и не обращайте внимание». Я помню, что в тот день мы как-то особенно весело играли.

- Все дети - как дети, вели себя хорошо, НО ВОТ УФИМЦЕВА - ПОЗОРИЩЕ ПРОСТО. - воспитатель устроила мне разнос, и я задавала себе вопрос: как я могла нарушить это простое правило? Могла ли я в обход собственного понимания смеяться над этим мужчиной, или это ошибка?

Я не вполне доверяла своему уму, потому что у меня были видения, о которых я расскажу позже. Мне казалось, что я, скорее всего, заслуженно получаю все наказания и порицания, просто сама по какой-то причине не могу вспомнить или осознать своих проступков. Это, конечно, не мешало мне ненавидеть моих обидчиков - прежде всего, воспитателей, которые однозначно меня не любили. Мне хотелось покинуть эту атмосферу, вырваться из нее.

Сейчас я думаю, что дело могло быть во всех знакомствах бабушки и в вечном «пожалейте сиротку» и в требовании особых условий для меня. А в то время я была уверена, что меня недолюбливают именно за мою суть: за характер, внешность, поведение.

Я помню моего детсадовского