ТАК ГОВОРИЛ [РАСУЛ ГАМЗАТОВ]

Поэт. Родное село – Цада. Умер 3 ноября 2004 года.

Я рад, что я никого не убивал.

Неужели вы таким представляли меня до сих пор: беззаботным тамадой-эпикурейцем, баловнем судьбы, успеха?

Я большой пессимист и уважаю пессимистов. Мы много страдали от оптимистов. Эти телефонные поцелуи и митинговая любовь… от этого детей не бывает.

В рай мне попасть, наверное, нельзя. В ад — тоже не хочется. Может быть, мне найдут какой-нибудь промежуток между ними? Хотя середины там и нет.

Я сожалею о том, что дал себя обмануть. Торопился судить о многом, к чему не был подготовлен. Мне было 23 года, когда я выступил на митинге с осуждением Ахматовой и Зощенко. Меня отец спросил: «Ты их читал?» — Я ответил: «Не читал» — «А что тебе тогда надо?», — сказал он.

Моя дочь звонит и проверяет, молился ли я.

Сталин в конце заседания неожиданно спросил обо мне: сын того дагестанского поэта написал что-либо стоящее за прошедший год? Нет, ответили ему, не написал. Наверное, обиделся на Советскую власть, заметил Сталин, дадим, ему премию, чтобы не обижался. Так я и стал лауреатом [Сталинской премии].

Взрослым меня сделала кончина отца и, как ни странно, кончина Сталина. Вот тогда я и распрощался с юношескими иллюзиями.

У меня, как у всего моего поколения, украдены лучшие годы. Люди, которым мы верили, нас обманули. Сегодня мы не хотим обманывать молодых, поэтому пытаемся рассказать о своих заблуждениях.

Буденный подарил мне свою фотографию с надписью: «Дорогому Рассулу», так и написал «Рассулу» с двумя «эс».

Что бы я взял с собой на чужую планету, чтобы не скучать? Нарды. И хорошего друга. И прекрасную женщину.

Меня просили написать гимн Дагестана. Но в этом жанре, увы, нет места для настоящей поэзии.

Звание народного поэта представляется мне противоестественным. Ну, как можно, в самом деле, указом объявить поэта народным?

Мне кажется, теперь время шарлатанов и налетчиков. Шарлатану не надо ни за что отвечать. Ни в литературе, ни в жизни. Если бы я знал, почему это происходит, я бы написал об этом.

Сегодня пушкиных убивают еще в колыбели.

Я 52 года председатель Союза писателей в Дагестане. Меня выбирают не потому, что я хороший, а потому что боятся, что хуже придет.

Молчание мое — это не знак согласия с тем, что происходит.

Мне нравятся люди, которым нравится Буйнакск. Я начал там писать стихи, там я влюбился, там жила моя мама, там я участвовал в драках: меня били и я бил других. Там учились мои братья. Это мой первый город после аула. И это не забывается.

Хотелось бы посидеть за одним столом с Лермонтовым, с Омаром Хайямом. Подумать с ними о России, о мире, о будущем.

Думаю, моя государственная деятельность приносила пользу. Я спас нескольких людей от расстрела, от тюрьмы спасал, помогал укладывать дагестанцев в больницы, устраивал в вузы. Это же радость человеческая.

Я не так богат, как считают многие.

Наверное, нет ни одного писателя, с которым я не ругался и не мирился.

Кто-то жалеет, что пил, я не жалею. Ну, как без бокала вина объясниться женщине в любви? Она не поверит, ведь ее же хвалить надо. И когда с друзьями встречаешься… Никуда не денешься, иначе останешься одиноким.

Нет такой профессии, без которой человечество может спокойно обойтись. Вот разве только без журналистов…

Да, есть у меня кое-что, может, талантливое, интересное, но, наверное, не настолько же…

Подписаться на УРБЕЧ