Борис Кутенков. Финал. Начало тут
7) Аркадий Драгомощенко.
О сложных взаимоотношениях между поэзией и философией в его стихах писал Анатолий Барзах (в статье из журнала «Воздух», 2015, 1-2: «На мой взгляд, «превращение» поэтов в философов, уравнивание поэзии и философии не учитывает сущностное различие этих сфер, этих деятельностей. Грубо говоря, философия имеет дело с некими внеположными ей вещами (с миром, с сознанием, с языком, с поэзией и т. д.), описывает данное — при всей очевидной неточности и категоричности этого определения, — тогда как поэзия сама творит свой «объект», «поэтические предметы», поэтическое бытие…»).«Мыслительная» и «холодноватая» поэзия Драгомощенко вполне остаётся поэзией – будучи основанной прежде всего на звуке и образе. И это важно понять, когда говоришь о нём.
Великое однообразие любви.
Как душа моя тех давних лет,
Стоишь
ты между двух яблонь недавно побелённых.
Земля черна,
Где вскопана — парит.
Ещё голубовата на стволах известь,
Солнечное пятно на предплечье,
Несколько
капель влажного света
на ресницах прямых.
8) Елена Шварц.
Подлинная экстатическая свобода, которая выходит за рамки дисциплины. Приведём высказывание поэта и литературного критика Горы Орлова, который противопоставил её Татьяне Бек в рамках опроса: «Свою поэзию [Бек] характеризует как «дуру-замухрышку», говоря, что ее стиховое вещество не способно на риск. Что оно — не способно на собственного «соловья». Уместно вспомнить «Соловья спасающего» Елены Шварц, которая разрешила себе все: и быть вторичной по отношению к ряду других, разрабатывавших ту же тематику от Александра Пушкина вплоть до Кари Унксовой, и — голос сам по себе. Татьяна Бек же избирает позицию саморазоблачения…».
Пожалуй, этим всё сказано. Опыт, пожалуй, осязаем – но этому не учатся. Как вообще гениальности. И всё же опьяняющий воздух поэзии Елены Шварц, пожалуй, может подействовать на чужое скованное творчество, добавив ему свободолюбивости.
Вот радуга – в ней семьдесят цветов,
оттенков и ворот –
На подступах к глазам - я чую,
Я вижу зеркало - в нем семьдесят детей,
Толпа теней, блестя, таясь, кочует,
Гудят, звенят на чердаках ушей,
А человек и в полдень нетопырь.
Глубокая вода, и я при ней,
Как рюмка на колодезной цепи.
Какая длинная нам выпала весна -
Не развернется лист, но делает усилье...
Хотя бы выросла вторая голова!
Прорезались хоть бабочкины крылья!
9) Борис Слуцкий.
Бесконечная бездна смыслов. Но, пожалуй, выделим «поэзию непоэзии» – то, как в своих повествовательных, «жестяных» (как их называла Ахматова) стихах Борису Абрамовичу удавалось создать индивидуальный ритм.
Нас было семьдесят тысяч пленных
В большом овраге с крутыми краями.
Лежим
безмолвно и дерзновенно,
Мрем с голодухи
в Кёльнской яме.
Над краем оврага утоптана площадь –
До самого края спускается криво.
Раз в день
на площадь
выводят лошадь,
Живую
сталкивают с обрыва.
10) Арсений Тарковский.
Путешествие в разных временах, вообще особые взаимоотношения со временем – которое не напрямую связано с физическим. В чём-то этот роднит его с Мандельштамом, главным учителем Арсения Александровича. Думаю, такой опыт свободы тоже не получится перенять «напрямую» – но, как и в случае с Еленой Шварц, он вновь ведёт нас в сторону высвобождения скрытых потенций.
Как много я прожил на свете –
Столетие! Тысячу лет!
Можно было бы продолжить этот ряд, затронув не только поэтов XX века. А чему учиться у Лермонтова? Кажется, именно в случае с гением всё обретено, понятие учёбы «нивелировано». Как, например, и с Аронзоном, умеющим провидеть Рай в земном. Не мешало бы затронуть ещё некоторое количество поэтов, пойдя «апофатическим» путём и вспомнив стихотворение Кушнера про «недостатки» поэтов: «Бесстильность Фета всякому видна», «Ахматовой высокопарен слог» и так далее. Если привести в пример самого Кушнера – то нельзя не отметить путешествие в комнатах мировой культуры как в собственном доме. Эта формулировка, когда-то услышанная мной от критика Эмиля Сокольского, кажется верной и точной.
А какими именами поэтов продолжили бы этот обзор вы? И чему у них научились?
🧳 ред.