Сегодня размышляла о том, что 1 сентября в этом году несколько постмодернистское. Хотя, казалось бы, обошлось без обязательного репортажа с линейки.

Антиковидные меры, которые как бы есть и как бы нет – график передвижений по школе (Бел, привет, мы усовершенствовали метод движения вверх по лестнице, идущей вниз) и звонки для КАЖДОГО класса свой (пока пишу этот пост, в чат прилетает уже вторая или третья версия расписания звонков), термометрия, вход через запасной выход, полная неразбериха в логистике и атмосфера весёлого предапокалипсиса.

Но больше меня поразил какой-то почти сорокинский срез немного сбоящей реальности. Не знаю уж, какие странные ассоциативные пути привели к «Тридцатой любви Марины» в целом и к той знаменитой сцене с оргазмом, гимном и курантами в частности. Наверное, искромётные сообщения новой классной, исполненные изысканного в своей изощрённости канцелярита. Или остервенелые в своём вдохновении лица завучей по воспитательной работе и педагогов-организаторов, дрессирующих тех, кому (не)посчастливилось на линейку всё же угодить. (Раньше я, когда была совсем молодая и в системе, бесилась. Потом ржала. Потом снова бесилась – это уже когда родные дети в школу пошли. А теперь мне их всех щемяще жалко. Легко вот так, с богемно-диссидентским сарказмом, обсуждать страстотерпцев государевых. А многие из них действительно любят свою работу с религиозной истовостью. Лучше б детей любили, наверное).

Вообще во всём этом много какой-то перверсивной сублимации по Сорокину (ох, и икалось сегодня недавнему юбиляру). Отроковицы в униформе порноактрис, призывно смотрящие из-под густых чёлок на смущённых пап, оставшихся без пригляда, пока мамы подпихивают растерянных первоклашек вперёд своей очереди на термометрию и волнуются, не заставят ли всех делать торжественное фото в масках. Церебральный секс со стразиками и без естественной смазки, лицемерно названный общением в родительских чатах. Всеобщее обреченно-радостное настроение и решительный настрой на то, что надо просто потерпеть, дело-то в целом нужное, а кому-то и приятное.

На этом фоне странно смотреть на учителей, сохранивших собственно человеческие лица – немного усталой грусти, какое-то буддистское уже принятие происходящего, мягкая улыбка для всех и никого, просто направленная в мир. Они есть, их хочется забрать отсюда, вынести за скобки этого изначально неправильного тождества.

Я и надеюсь, что дети сами попросятся на семейное, и боюсь, что трусливо возложенное на систему придётся взять на себя и не вывезти должным образом. Но пока не готова идти на завод через костёр, в котором сгорают пристёгнутые к моему бунтарскому прошлому артефакты.