Эта работа не обвиняет ислам и не защищает европейский либерализм. Это - мысленный эксперимент о противоречии мультикультурализма.
Европа стареет, принимает миллионы мигрантов и объединяет людей с разными взглядами на религию, семью и свободу.
Но что будет, если изменится большинство? Обязаны ли новые европейцы жить по правилам прежнего большинства?
Триптих даёт гротескный ответ. С одной стороны - более религиозное и традиционное общество, ориентированное на семью и детей. С другой - бывшие хозяева либеральной Европы узнают, что терпимость не всегда взаимна.
В центре валькнут, древний североевропейский символ смерти и павших. Здесь это памятник добрым людям, хотевшим стереть культурные границы, но не заметившим, что исчезнуть могут они сами - вместе со своими ценностями.
Новая Европа, возможно, окажется демографически устойчивее, но беднее. Ведь вряд ли рынки будут давать ей деньги под те же проценты, что и старушке Европе.
Просвещение предложило человеку лестную идею о самом себе: разумное существо, способное видеть мир таким, каков он есть, отличать знание от предрассудка и действовать в соответствии с собственным разумом.
Возможно, именно тогда мы окончательно поверили, что ушли от обезьяны достаточно далеко. Последующие столетия сделали эту уверенность менее прочной. Дарвин "вернул" нас в природу, Фрейд усомнился в нашей власти над самими собой, ХХ век показал силу толпы, идеологии и пропаганды. XXI век добавил к этому информационную усталость и странное ощущение бессилия перед реальностью, которую мы знаем слишком хорошо, но всё меньше способны её изменить.
Три знаменитые обезьяны здесь становятся одной. Она получает шесть рук и почти божественный облик, но использует новые возможности лишь для того, чтобы одновременно не видеть, не слышать и не говорить. Может быть, мы не вернулись к обезьяне. Может быть, мы просто слишком рано решили, что далеко от неё ушли?
Предлагаю зрителям небольшую шуточную композицию с нашими постоянными персонажами. Простите за некоторую долю похабщины, но, как говорится, c’est la vie. А для тех, кто подзабыл Платона: в его знаменитой аллегории люди сидят в пещере и принимают тени на стене за реальность, не понимая, что эти образы кто-то создаёт и показывает им. В нашей версии вопрос остаётся примерно тем же: кто сегодня производит тени, и почему мы так охотно принимаем их за мир?
Диалог с Бернаром Бюффе, Фернаном Леже и Дэвидом Хокни о природе carry trade
Carry trade — один из самых простых и одновременно странных механизмов современной финансовой системы. Деньги берут там, где они почти ничего не стоят, и переносят их туда, где они приносят больше.
На протяжении десятилетий одним из главных источников таких дешёвых денег была Япония. Низкие процентные ставки позволяли занимать в иенах и вкладывать капитал в американские облигации, акции, недвижимость и другие более доходные активы. Разница в доходности превращалась в прибыль.
В этой работе финансовая формула превращена в физическую машину.
Слева Япония. Старый крестьянин получает свои 1,50% и отдаёт последнюю монету. Его мир написан в суровом, почти аскетическом языке, отсылающем к Бернару Бюффе, где земля, труд и старость важнее цвета.
В центре сама финансовая система, холодная геометрическая машина, собранная из труб, серверов и банковской архитектуры. Она переводит дешёвый японский капитал с одной стороны картины на другую. Здесь возникает язык Фернана Леже, художника индустриальной эпохи, машин, цилиндров и механизированного современного мира. Только фабрика XXI века уже производит не сталь и автомобили, а движение капитала.
Справа деньги выходят из машины в совершенно другой реальности, в мире бассейнов, стеклянных вилл, солнца и беззаботного потребления, намеренно напоминающем Дэвида Хокни. Монеты буквально превращаются в воду бассейна. Финансовый поток становится образом жизни.
Три художественных языка принадлежат трём разным эпохам, но здесь соединены одной трубой. Бюффе отдаёт, Леже перерабатывает, Хокни получает.
Это, конечно, не буквальная схема движения каждой заёмной иены, а образ глобальной финансовой системы, в которой стоимость денег, созданная в одной части мира, способна финансировать богатство и рост стоимости активов в другой.
И маленький американский вертолёт над японским пейзажем оставляет открытым последний вопрос: действительно ли эта машина нейтральна, или перед нами ещё одна, только гораздо более изящная форма неоколониализма?
Они идут сами. Им никто не приказывает. Им лишь показывают, какой должна выглядеть «хорошая жизнь».
Они жестоко меняют себя: грудь, губы, носы, ресницы, волосы, манеру жить. На это уходят последние деньги и здоровье - в попытке приблизиться к образу, который был им продан.
С каждым шагом они становятся все более похожими друг на друга. Одновременно увеличивается дистанция между человеком, самим собой и собственным вкусом.
Выгоду из этого процесса получает только индустрия, продающая новое лицо, новое тело и представление о новой жизни.
Обещание остаётся прежним, но результат отсутствует.
Они готовы на всё ради мечты выйти замуж за шейха, хотя в действительности живут с дворником. Первоначальным рабочим и ироническим названием этой работы было «Вся надежда на Ахмеда».
Наиболее управляемой и максимально монетизированной является не та толпа, которую принуждают. А та, которая надеется.
Одни эмоции используются для продажи товаров. Другие заставляют человека служить системе. В этой работе культ личности рассматривается как механизм управления массами.
Лидер изображен пустым изнутри. На месте сердца у него дыра. Под пьедесталом расположены золото и скелеты.
Пока толпа поклоняется символу, реальные выгодоприобретатели остаются вне поля зрения.
Идеологи формируют культ. Индустрия власти монетизирует преданность. Правоохранительные структуры наказывают несогласных.
Людям предлагают не смысл, а эмоциональную зависимость от принадлежности к толпе, флагу, лидеру, вере в «своих» и ненависти к «чужим».
Как и в других работах цикла, эмоция здесь становится ресурсом. Её направляют, усиливают и превращают в источник энергии для системы.
Наиболее эффективным топливом для власти являются не деньги, а люди, готовые добровольно посвятить себя культу.
Хотел бы поделиться цифровыми макетами первых работ новой серии, а возможно и целого нового направления в моем творчестве. Это скульптуры в стиле соц-арта.
В последнее время я много изучал творчество советских художников нонконформистов - Александра Косолапова, Леонида Сокова, Виталия Комара и Александра Меламида, и решил взять на вооружение их художественные методы: иронию, абсурд, двойной смысл и эзопов язык.
Я представил себе этих художников в современной Европе — уставших от новых нарративов, столкнувшихся с новой цензурой и пытающихся, издеваясь над довлеющей повесткой и балансируя на грани допустимого, вписаться в «европейские ценности» примерно так же, как когда-то они пытались выживать внутри эстетики соцреализма.
Так появились мои персонажи: черный (а иногда белый) Ленин в радужном плаще, олицетворяющий леволиберальное движение; ковбой Дядюшка Сэм, представляющий консерваторов; и черная девочка, напоминающая Грету Тунберг и символизирующая климатическую повестку.
Из этих персонажей я собираю разные скульптурные композиции - марши, союзы, конфликты, политические монументы и почти абсурдные сцены новой идеологической эпохи.
По мере того как современный капитализм становится все более идеологизированным, а пропаганда, моральное давление и культурная цензура - все более навязчивыми, ироничные методы соц-арта снова превращаются в удивительно точный художественный инструмент отражения новой реальности.
How can I read @turistart without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for TuRisT Art: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does TuRisT Art have?
TuRisT Art (@turistart) has 434 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does TuRisT Art know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
