До обеда думал, как оправдать нового Оксимирона. Но подходит время трапезы, а аргументов так и не придумалось. Поэтому пишу, как чувствую.

Меня альбом улыбнул. Как уже отметил Антон, интересно послушать, чем живет старичок.

Кажется, всё не очень хорошо — аффирмации про любовь к себе и роскошную жизнь звучат всё более отчаянно. Много кринжа — «пока я галопом по Европам в ссылке, вам — на комп посылки, прямиком по ссылке» (это реклама «Почты России», стилизованная под речь николаевского дворянина?). Кринж для Оксимирона давно стал нормой — раздражения не вызывает. Но энтузизма он не вызывает тем более.

Даже песня про настоящую (?) любовь оказывается неловкой уже по подбору слов: «Зато легко потом, если вместе». Вроде мужик в любви признаётся, решился аж озвучить имя девушки в треке (но обыграть его, как Гуф в Ice Baby, фантазии не хватило), а вроде всё че-то мнётся, если, не если... Ещё и связал это с библейской Песнью песней через панч про кроссовки Salomon, глубако...

Идея сбежать из темнодвадцатной реальности в лакированное прошлое и вообразить себя эдаким алхимиком-теологом-авантюристом эпохи Просвещения — концептуально прикольная. Но жизни в этом мало — раньше была скамейка в Гринпарке или узнаваемое «слева рестик, справа арестик», а тут какая-то литературщина про рыбацкие деревени, крабов и жемчужные колье. Всё это игра с жанром богатого рэпа и не стоит думать, будто Оксимирон реально гоняет по аукционам в поисках антикварных ваз и слоновых костей. Это метафорический выебон: способ показать, какой ты крутой и не такой как все рэппер. Ну и заодно позлить тех, кто ждал — оправданий, социальщины, смыслов. Типичная для Окси игра против ожиданий аудитории — как карьерный мув она удалась.

Очень зашел припев в песне «Русская Инородная Музыка» — заунывный такой, в духе старой русской попсы, но с оттенком чего-то более древнего, печальной песни странствующего еврея. Там я услышал живого Мирона: его грустную усмешку, человеческую иронию. Остальной альбом показался скорее гримасой радости. Перефразируя самого Окси: «У тебя неживое лицо, и оно будто бы маскирует страдание. Я же подавляю зевок, ведь я знаю всё то, что ты скажешь, заранее».