Где находится старение?

В генах?
У разных видов разная продолжительность жизни. Мышь живёт несколько лет, гренландский кит — больше двухсот. Отличаются они прежде всего генами. Казалось бы, где ещё искать старение, если не в геноме?

Но у молодого и старого человека гены почти одни и те же.
Меняется то, как они работают. Одни программы затихают, другие включаются, меняется экспрессия тысяч генов. Значит, старение — в эпигенетике?

Хорошо. А почему тогда портится эпигенетика?
Она ведь тоже не меняется сама по себе. Один из кандидатов — повреждения и соматические мутации ДНК: они накапливаются с возрастом и способны нарушать работу генов. Может быть, старение всё-таки начинается с повреждения генома?

Казалось бы. Но случайные мутации должны создавать случайность.
А старение удивительно воспроизводимо. У разных людей седина, менопауза, потеря мышечной массы, иммунные и сосудистые изменения происходят в достаточно характерные возрастные периоды. Почему случайные повреждения приводят к настолько похожим траекториям?

Может быть, клетка вообще не главный объект старения?
Старая среда способна делать поведение клеток более «старым», молодая — в некоторых экспериментах сдвигать его в обратную сторону. Значит, искать надо в крови, воспалении, гормонах, внеклеточном матриксе, нише?

Но кто состарил среду?
Те же клетки. Получается замкнутый круг: клетки стареют потому, что стареет их окружение, а окружение стареет потому, что стареют клетки.

Может быть, дело всё-таки в клеточном износе?
Белки повреждаются, митохондрии ломаются, мусор накапливается, системы ремонта работают хуже. Казалось бы, всё просто: клетка постепенно изнашивается.

Но тогда откуда каждый раз берётся молодой организм?
Ребёнок возникает из клеток взрослых людей. Эта цепочка продолжается миллионы поколений. Если клеточная жизнь просто необратимо накапливает повреждения, почему повреждения предков не складываются поколение за поколением в половой линии клеток, пока вид окончательно не состарится?

Происходит странное
В одном организме существуют механизмы прям бессмертия, но большинство клеток тела постепенно теряет функцию. Некоторые виды умеют сильно увеличивать ремонт и прямо омоложение организма в критических ситуациях, но почему они не осоложивают себя постоянно?

Почему программа восстановления молодого состояния доступна в одном контексте и недоступна в другом?

Зрелую соматическую клетку можно перепрограммировать в плюрипотентное состояние. При этом многие возрастные эпигенетические признаки сильно сдвигаются в молодую сторону. То есть клетка, которую мы называли старой, всё ещё содержит достаточно информации, чтобы стать молодой.

В генах?
У разных видов разная продолжительность жизни. Мышь живёт несколько лет, гренландский кит — больше двухсот. Отличаются они прежде всего генами. Казалось бы, где ещё искать старение, если не в геноме?

Но у молодого и старого человека гены почти одни и те же.
Меняется то, как они работают. Одни программы затихают, другие включаются, меняется экспрессия тысяч генов. Значит, старение — в эпигенетике?

Хорошо. А почему тогда портится эпигенетика?
Она ведь тоже не меняется сама по себе. Один из кандидатов — повреждения и соматические мутации ДНК: они накапливаются с возрастом и способны нарушать работу генов. Может быть, старение всё-таки начинается с повреждения генома?

Казалось бы. Но случайные мутации должны создавать случайность.
А старение удивительно воспроизводимо. У разных людей седина, менопауза, потеря мышечной массы, иммунные и сосудистые изменения происходят в достаточно характерные возрастные периоды. Почему случайные повреждения приводят к настолько похожим траекториям?

Может быть, клетка вообще не главный объект старения?
Старая среда способна делать поведение клеток более «старым», молодая — в некоторых экспериментах сдвигать его в обратную сторону. Значит, искать надо в крови, воспалении, гормонах, внеклеточном матриксе, нише?

Но кто состарил среду?
Те же клетки. Получается замкнутый круг: клетки стареют потому, что стареет их окружение, а окружение стареет потому, что стареют клетки.