На Петербургском международном экономическом форуме замглавы Министра юстиции, Олег Свириденко, заявил об опасности «гендерного экстремизма и гей-национализма». И это не только очередное тревожное (и, конечно, дискриминационное) заявление российских властей, но и небезынтересный кейс для тех, кто исследует язык современной российской государственной идеологии и возможные источники её словаря.

Дело в том, что замглавы, вероятно, не сам придумал понятие «гей-национализм». Очень похожий термин существует не где-нибудь, а в… современных гендерных и квир-исследованиях! На английском языке он звучит как homonationalism (гомонационализм) и был введён профессоркой Ратгерского университета (США) Джазбир Пуар ещё в 2007 году, в книге «Terrorist Assemblages: Homonationalism in Queer Times».

Понятно, что Пуар использовала понятие в ином контексте и значении. В книге она анализирует ситуацию, когда правительства, организации и отдельные люди оправдывают предубеждение к каким-то группам и даже агрессию к целым странам «заботой» о правах ЛГБТ. В качестве примера Пуар приводит американскую исламофобию: предубеждение к мусульманским сообществам в США часто оправдывается тем, кто мусульмане угнетают женщин и меньшинства. Пуар показывает, как американская война с терроризмом, которая была на деле империалистической и привела к многочисленным нарушениям прав человека со стороны США, оказалась вся пронизана идеями борьбы за либеральные свободы, в числе которых оказались и права ЛГБТ. Пуар пишет, что гомонационализм распространён в странах запада, является новой версией ориентализма и служит оправданием неоколониальных практик и насилия. Эта система взгляда на себя и других не позволяет состояться развёрнутому разговору о том, что происходит в самих странах запада с положением ЛГБТ и о вариантах квир-освобождения, которые предлагает западный мир, — например, она затушёвывает критику гей-браков, которые легитимируют ЛГБТ в обществе через распространение на них вполне себе гетеронормативных практик (включения их во вполне традиционные семейные структуры).

Свириденко, судя по всему, понимает «гей-национализм» скорее в духе докладной записки зампредседателя ОГПУ Генриха Ягоды Сталину от 15 сентября 1933 года. Ягода писал о раскрытии ячеек гомосексуалов в Москве и Ленинграде и, в частности, объяснял, что ячейки эти занимались «созданием сети салонов, очагов, притонов, групп и других организованных формирований педерастов с дальнейшим превращением этих объединений в прямые шпионские ячейки». За этим докладом последовали репрессии и криминализация «мужеложества» в УК, а также другие идеологические тексты о гомосексуальности, например, статья Максима Горького «Пролетарский гуманизм» (1934), где он писал об участии фашистов в намеренном распространении «разлагающих» веяний среди европейской молодёжи. У Свириденко (и в документе Верховного суда от 2023 года) «международное движение ЛГБТ» не просто вовлекается в шпионскую деятельность или «развращается» фашистами, оно занимается экстремизмом (что для меня выглядит как эскалация даже по сравнению со сталинскими документами). Но шпионский компонент или, скорее, тема внешнего влияния остаётся неизменной, ведь экстремизм этот организуется, по словам замминистра, на деньги «неправительственных фондов и грантов от США, Швеции, Нидерландов, Великобритании».

Интересно, что всю эту старую, как сталинизм, риторику Свириденко почему-то считает необходимым по-новому поименовать — и делает это при помощи понятия из «враждебной» сферы. Ситуация с «гей-национализмом» напоминает мне то, что происходит в российской пропаганде с языком деколониальных исследователей и активистов: он похожим образом апроприируется и используется российскими лидерами, например, для оправдания войны в Украине. Впрочем, мы не можем сейчас точно сказать, как именно «гей-национализм» возник в речи Свириденко, через какие каналы он туда попал. Это только предстоит выяснить исследователям в будущем (если останутся архивы, которые позволят, конечно).