Какая же всё-таки странная и парадоксальная вещь — девичество. Чем больше читаю о нём, тем больше удивляет.

Во-первых, этот феномен изначально имеет двоякую природу — он одновременно предполагает некую идентичность, бытие кем-то (девочкой, девушкой) и процесс становления (будущей женщиной). В большинстве культур девичество предполагает некие опорные пункты, события, которые одновременно и рутинны, и экстраординарны (первые месячные, первые отношения, становление невестой). Девичество очень привязано к локальным культурам и обстоятельствам, но и оно же оказалось вполне открыто к мощному влиянию глобализации, например, глобальной массовой культуры (в моём российском детстве, например, в культуре девочек огромную роль играли фильмы с сёстрами Олсен, которые взрослели вместе со зрительницами; как я узнала уже позже, в этом у меня оказалось много общего с американскими и британскими сверстницами). Впрочем, и до глобализации в девичестве было много глобального, объединяющего разные культуры, пересекающего все возможные границы. Например, особое внимание к первым романтическим отношениям девушки как важной точке в процессе становления женщиной, — вещь довольно-таки универсальная.

Девичество амбивалентно с точки зрения категорий видимости-невидимости. Во многих обществах поведение молодых девушек рассматривают под микроскопом и воспринимают как дело общественной важности. Изменения в этом поведении, какие-то отклонения от нормы вызывают панику и становятся символами общественного распада и пугающих перемен. Классический пример в литературе о девичестве — фельетон «Девушка наших дней» британской писательницы Элизы Линн Линтон, опубликованный в 1868 году в Saturday Review. Текст фиксирует изменения, которые происходили в законодательстве, труде, потреблении, образовании и гендерной системе, и образом, собирающим в себе все эти трансформации, оказывается молодая девушка — возмущающее авторку «существо, которое красит волосы и разрисовывает лицо, <…>; видит смысл жизни в забавах и роскоши; считает красивое платье единственным объектом, достойным занимать ее ум» (пер. Екатерины Иванушкиной, отсюда). Впрочем, не обязательно ходить так далеко, чтобы показать, как молодые женщины становились символами перемен, — достаточно вспомнить два самых популярных фильма перестройки, «Маленькую Веру» и «Интердевочку», чтобы обнаружить тот же самый процесс.

Такое тревожное всматривание в девушек и поиск в них ответов на вопросы о том, что происходит вокруг, впрочем, не означает их истинной видимости. Голоса девочек-подростков и молодых женщин до недавних пор были мало представлены в политике: их слова всегда были недостаточно авторитетны, а опыт недостаточно важен, чтобы быть озвученными в парламенте, на международной встрече или научном мероприятии. В последние десятилетия ситуация как будто меняется, хотя и сегодня яркие девушки-активистки и публичные деятельницы вызывают много агрессии в свой адрес, и мне кажется, в том числе из-за сочетания гендера и возраста. Взять хотя бы Грету Тунберг — в обсуждении её акций и выступлений я вижу много возмущения тем, что именно маленькая девочка «агрессивно» требует быть услышанной по каким-то серьёзным важным темам. Если бы на её месте был мальчик или женщина постарше, мне кажется, реакция была бы совсем другой (но история, конечно, не знает сослагательного наклонения, так что тут мне остаётся только предположить).