Про девяностые

Май-июнь 2000 г., Новосибирск

‒ Как повлияло на вашу жизнь произошедшее в августе 1998 года?

‒ «Никак».

‒ «Очень плохо повлияло. Сразу стал обедневшим средним классом. Тут же, на второй день».

‒ «Я вот сейчас, как говорится, к завершению тысячелетия смею надеяться, что я человек умный. А почему? Потому что меня родина ни разу не смогла меня обмануть. Когда сгорели сбережения у всех северян, мы уже работали на севере лет пять и могли иметь какие-то сбережения. Но мы возили детей каждый год на юг, у нас денег не было. У нас ничего не сгорело, у нас нечему было гореть. Когда, значит, пятидесятирублевки какие-то отменили, и кто-то, кто в чулке копил, пострадал, мы на последние пятидесятирублевки как раз на этом самом юге отдыхали, и на местном рынке их благополучно успели, даже не в ущерб себе, поменять и проесть. Потом, когда сгорели все пирамиды, мы в них не участвовали, потому что у нас не было чем в них участвовать. Мы умудрились как раз за три месяца до этого продать квартиру в городе, купить квартиру в городке, упаковать ее на разницу в цене, потому что наша квартира там была 3-комнатная, а здесь 2-комнатная полногабаритная. И сделали это всё до августа 98-го года».

‒ «Мы стали не просто бедными, мы стали нищими».

‒ «Не помню вообще…. Нервничал. Достаточно много. Я играл на финансовом рынке ещё, в то время как раз. И те злополучные ГКО были и у меня тоже. Ну, вот и всё. А как он повлиял? Вот так и повлиял, что понервничал неделю-другую, потом… на всё плюнул, рассчитался с долгами за один год и начал работать дальше».

‒ «Удручающе, когда в жизни всё подвязано на доллар, это был настоящий удар».

‒ «… И плюс еще, конечно, неуверенность. То есть там какое-то время было более-менее стабильное, ну, по крайне мере, для меня. Я не ощущала какой-то особой нестабильности… Росли зарплаты, рос и уровень жизни… Казалось, что будет всё ещё лучше. Буду работать больше – буду жить лучше… Вот. А тут как-то всё кончилось в один день. Можно планировать, планировать, планировать, а а потом откажется, что всё это, грубо говоря, "коту под хвост"…».

‒ «В финансовом отношении на тот момент у меня не было ни рублевых, ни долларовых сбережений, и мне было абсолютно всё равно, что произошло с рублем. На моем доходе это не отразилось, потому что я тогда работал только на гонорарах, и когда всё рухнуло, я потребовал большего гонорара. Мне пошли навстречу, и по личному доходу это не сильно ударило. Я не стал отказывать в одежде, обуви, в транспорте. Но повлияло в каком смысле? Когда был кризис 91-го года, он был разрушительным для меня. Фактически поставил на грань нищеты. Но тогда я понимал, что это болезненный процесс изменения правил игры. В 95-96-х появилось ощущение, что жизнь налаживается. Когда ты вечером не мчишься домой, не считаешь каждую копейку. Это было хорошо. А в 98-м году оказалось, что правила не изменились – не от твоих личных усилий зависит то, насколько всё благополучно, тогда я обнаружил, что не свободен по отношению к государству. Это меня загнало в депрессию, от которой я не мог оправиться очень долго, наверное, год. Меня не должны волновать проблемы государства. Я не вхожу уже на протяжении десяти или пятнадцати лет в договорные отношения с государством. Я не требовал от него защиты, потому что знал, что оно не в состоянии меня защитить. Но я не готов мириться с тем, что когда я у него ничего не покупаю, оно потом с меня что-то требует. В этом смысле кризис был очень страшен».

‒ «Наверное, на жизнь в целом не повлиял, просто были определенные трудности».

#изархива