Многое из того, что хочется написать, кажется вторичным (как всегда в таких случаях). Великий артист. Интеллигент. Про таких теперь говорят «Уходящая натура».
Список сыгранных Олегом Валериановичем ролей впечатляет: были среди его героев врачи, директора, рабочие, профессора, генералы, чиновники, инженеры, встречались откровенные мерзавцы и утонченно интеллигентные люди. Он гениально умеет воплощать любой образ, примерять на себя любую маску, а в жизни, по признаниям близких, остается спокойным, ласковым и очень любящим человеком. В его судьбе совершенно удивительным образом перемешались грузинская родословная, старомосковское происхождение, мхатовская школа и академическая мощь Большого драматического театра имени Товстоногова. Обо всем этом он замечательно написал в своих мемуарах «Неужели это я?! Господи…»
Но сегодня хочу дать из них фрагмент не о работе, а о нем самом. Фрагмент, из которого следует, что и великий артист может быть не чужд самоиронии.
На память пришло, как собрались мы в Третьяковку: я с дочками, Олей и Ксюшей, и Мишей, Ксюшиным мужем. Идем не спеша по моим любимым залам. Но чуть остановимся у какой-нибудь картины, чуть я начинаю дочкам объяснять, в чем прелесть ее, — тут же раздается: «Олег Валерьяныч! Дайте автограф!» И так раз за разом. Зверею. Не дают насладиться: мы ведь редко видимся, а тут — все вместе, да еще в моей родной Третьяковке! — и: «Дайте автограф, у вас ручка есть?» На бумажках, билетах, а то и на деньгах…
И вот стоим мы перед картиной Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Но я уж картины не вижу. Чувствую позади дыхание жаждущих автографа. Гнев закипает. Оборачиваюсь: точно! Человек десять молодых людей с блокнотами и ручками наготове.
Я говорю:
— Ну вот что. Уберите ваши блокноты и ручки! Оставьте меня в покое! Я же человек, в конце концов!
А они в ответ:
— Да вы что, мужчина! Совсем уже?.. Мы за экскурсоводом записываем!
Позору было! С тех пор, делая усталые глаза, даю автографы. Всем. На деньгах, паспортах, обрывках туалетной бумаги…
Ясно, что я человек довольно гнусный.
Ну, чтобы помягче, — тяжелый. Что называется «синия жылы».
Ну, к примеру — жду, когда кто-нибудь допустит оплошность. Забудет, скажем, выключить свет в кухне. Или в туалете. И у меня наступает праздник души. Нет, не то чтоб мне становилось от этого легче, радостнее, нет, просто нарыв тяжести раздувается и лопается, и раздражение низвергается на близких, допустивших «faux pas»…
Мне иногда даже кажется, что они меня побаиваются. Но этот страх ничуть не мешает им оставлять после себя грязную посуду, забывать ключи от дома, приглашать гостей целую кучу и кормить их с утра до ночи, превращая дом в некое подобие постоялого двора с мусором по углам, хлебными корками на столе, рюмками со следами губной помады.
Правда, если взглянуть на себя со стороны, я тоже оставляю желать лучшего. Я не говорю о мелочах типа: «Где мои очки, черт бы вас всех побрал?», а очки лежат в туалете, оставленные там мной после чтения «Тропика Козерога» Генри Миллера. Или: «Где, где ключи?» — а ключи я оставил на ночь торчать снаружи в дверях.
Да, это признаки надвигающейся старости, а может быть, и вернее всего – наступающего маразма. Вот, например, не мог вспомнить, чем автомобиль приподнимают, меняя колесо: Гиппократ?! Дармштадт?! Де… ди… Пришлось остановить грузовик. «Тебе чего, дед, что случилось?» — спросил водитель грузовика. «Да ничего особенного, просто забыл, как эта штука называется». — «Домкрат, ёптмать. И всё?!»
Да, пока всё. А до маразма еще далеко. Ой как далеко. Это я льщу себя надеждой.