Двенадцать лет назад я пришёл в Союз писателей потому, что там был Николай Иванович.
Он объяснил мне, что СПР это не организация, а пространство большой русской литературы. Той самой, которую читаешь и понимаешь – Бог существует.
Эту литературу воплощали для него Распутин, Кузнецов, Леонов, Кожинов, Лобанов…
И он служил этому идеальному образу как Церкви.
Идеальный образ был свят, хоть реальное воплощение и оказывалось неприглядным, а подчас даже уродливым.
«Писателей сегодня разделяют на союзы не разные идеологии, а наличие и отсутствие совести.
А совесть от идеологии отличается точно так же, как благодать отличается от закона.
То, что есть общего между Шолоховым и Достоевским – объединяет нас сегодня в единый Союз».
Я не понимал его радикализма по отношению к другим союзам, и мы спорили. Я показывал прекрасных авторов из других союзов. Я хотел объединения в одну большую Церковь.
Но это объединение должно было состояться вокруг именно тех ценностей, которые проповедовал он.
И всё, что мы делали в последние годы – «Большой стиль», первый сезон «Слова» – это и была попытка именно такого объединения.
Что бы вы сказали сейчас, Николай Иванович…
По-настоящему его никто не понимал. Когда те, кто был рядом, начинали говорить про «дух», про «идеологию», про «творческую атмосферу», выходило чаще всего пошло и глупо.
А он знал, что Церковь это красота. А красота не терпит пошлости.
Пять лет назад я написал свой последний рассказ, и прототипом главного героя стал он. Там сошлись и все наши противоречия, и моё восхищение Николаем Ивановичем, и жалость к нему как к осколку уходящей эпохи.
Рассказ написан как внутренний монолог. Его можно прочитать как апологию тех ценностей, которые воплощает герой, и как иронию над ним самим.
Это попытка осмысления ДРУГОГО человека, которого я очень любил.
Но кажется, чем старше становишься, тем ближе ты сам к этому герою.
Теперь иронизировать можно над тобой самим.
Но вдруг это значит, что ты стал чуть ближе к Церкви.
Андрей Тимофеев "Последняя страница"