Театр начинается не с вешалки. Да и что туда вешать, если за бортом жара, а в залах хочется натянуть что-то потеплее, укрывшись от кондиционеров.

Театр начинается с драматурга — с того момента, когда знакомый сюжет вдруг превращается в магию театрального. Или не превращается. К "Кабаре" в Камерном я долго и опасливо присматривалась, читала рецензии, жалела денег (билеты очень дорогие). Слишком трепетно я отношусь к фильму Боба Фосса, чтобы дать шанс невнимательному, поверхностному прочтению этой изначально бродвейской пьесы.

И все-таки решилась. Еще весной коллега, мнению и вкусу которого доверяю, сказал, что стоит. Сверив с ним часы по разным фильмам и спектаклям, поверила.

Ставить классику можно по-разному. Можно увидеть в "Мастере и Маргарите" драму самого автора и дать ему заговорить, как сделал Михаил Локшин, можно отказать Одиссею в праве оправдаться за свои преступления, лишив его божественных костылей, как сделал Кристофер Нолан, можно с трепетом воспроизводить сцену за сценой самого важного для твоей страны романа, как сделали авторы "Ста лет одиночества", и не выдержать давления материала, и утонуть под обломками его величия к финалу, как утонул и разрушился Макондо. А можно перенести зрителя в Берлин, в кабаре "КитКет", и заставить его заново день за днем, шаг за шагом пережить и его декаданское легкомыслие, и постепенное окаменение в наплывающей на город диктатуре национал-социализма.

Режиссер Гилад Кимхи не пытается насильно осовременить "Кабаре", подсовывая зрителю готовые политические параллели, не мечется суетливо между локациями и эпохами, не уродует классический текст, чтобы развлечь публику современными аллюзиями. На три часа зал театра в Тель-Авиве превращается в берлинское кабаре 30-х годов: половина зрителей сидит за столиками, ансамбль и артисты появляются с самых разных сторон и парят над залом, заставляя зрителя хохотать, восхищаться, смущаться и забыть о том, что за стенами кабаре сгущается коричневая тьма.

"Ах какой это город, — говорит молодой американский писатель Клифф (изумительный Надав Нейтс), когда его закружит в этом декаданском восторге последних дней свободы. И не отпустит от себя Салли (Лихи Толедано не Лайза Минелли, но об этом забываешь тут же, ее Салли совсем другая, как дикий зверек, и мечтающий, и боящийся любви). Город примет его любым — бедным, неудачливым, сибаритствующим и пытающимся что-то настучать на машинке, пугающимся своих запретных желаний и влюбленным, живым. Но зал пересечет маленький мальчик в аккуратных шортах и с гладко зачесанными волосами и сначала несмело, а потом все более звонко заявит "Tomorrow belongs to me", разрушив и союз Салли с Клиффом, и последний шанс на счастье хозяйки коммунальной квартиры фройляйн Шнайдер (Лиора Ривлин) и торговца фруктами Шульца (Ами Вайнберг).

"Я хорошо знаю немцев, это скоро закончится, в конце концов я тоже отчасти немец", — пытается он развеять ее страхи. И зал тяжело охает в нависшей тишине, точно зная, что дальше случится с деликатным, вежливым Шульцем).

Рядом со мной сидели интеллигентные очень пожилые дамы. Разговорились в антракте, их семьи из Вены, когда-то дедушки успели отправить детей в Израиль. "У меня хранится его письмо, — рассказывает одна. — Он писал в самом начале, писал, что австрийцы — интеллигентные люди. А потом Аншлюс".

И только один раз зал в Тель-Авиве вздрогнул и взорвался аплодисментами не про прошлое своего народа, а про настоящее своей страны. "Живи и дай жить другим!" — выдыхает конферансье (невероятный Ран Данкер) после шуточной песенки о запретной любви. Слова, которыми сегодня мы пытаемся защитить свою свободу быть любыми: по-своему счастливыми и несчастными, сдержанными и свободными, не пьющими и пьющими кофе в шабат.

"У меня есть право на гражданство Австрии, но я даже не стала делать паспорт. И дети не стали. — сказала мне моя соседка. — Незачем. Только Израиль. Мы должны защитить свою страну. Ойвавой".