"Cure", 1997

part I

То, что мы называем нормальностью, есть лишь отражение открытых и закрытых комнат человеческого сознания. Повседневность тонкая завеса, скрывающая внутренние залы, где копится тьма. Но исцеление это не гармонизация, а проникновение внутрь, окраска привычных жестов и повторяющихся слов в цвета крови, превращение обыденности в ключ к тайным покоям. И когда дверь приоткрывается, наружу вырывается то, что годами спало в глубинах. Там, в беспамятстве бессознательного, человек встречает разрушение, и отныне уже не он владеет тьмой, а тьма владеет им.

Мы сами, и наше подсознание вместе с нами, стремимся сдерживать это стращное и запретное знание. Но тьма, как вода, просачивается сквозь мельчайшие трещины. Внешний мир становится ее проводником, где тревоги, нервы, неумолкающие вопросы о смысле и о месте в бытии действуют, как назойливые насекомые, привлеченные сладостным запахом гниения. Мы мечемся, пытаясь сохранить равновесие, но чем сильнее гнет этих вопросов, тем ближе распахивается коробка с тьмой. И когда силы покидают человека, когда он перестает бороться, в мир выходит пустота, а вслед за ней наступает странное облегчение. Это ощущение не светлое и не чистое, но оно приносит покой подобие исцеления от нескончаемой тревоги.

Истинное исцеление всегда несет в себе двойственность. Оно не дарует освобождения в общепринятом понимании, но возвращает к первоистоку, к истине, изначально сокрытой во мраке. Встреча с бездной размывает границы "Я", человек теряет привычную идентичность и в то же время впервые становится собой. Это освобождение сродни вязкой смоле, оно обволакивает и тянет вниз, но именно в нём заключена подлинная сущность. Общество видит в этом распад, но сама душа узнает в нем акт обретения.

Каждый миг существования хрупкая перегородка между явленным и неявленным. Мы прячемся за масками, ритуалами и словами, словно за стенами, но стоит появиться трещине, и всё начинает рушиться. Тогда исцеление оборачивается распадом, а распад формой очищения. В хаосе привычного мира возникает новый порядок, не подчинённый разуму. Это порядок без опоры на человеческое, в котором впервые становится ощутимо подлинное существование.