"Sátántangó", 1994

При всей надежде на светлое будущее вне стен угнетающей действительности в щели разрозненного, неустойчивого восприятия жизни проникают тонкие, зловонные нотки неизбежности надвигающегося пожара, того самого, что вот-вот поглотит и душу, и разум, выжжет глазные яблоки, еще недавно провожавшие взглядом уходящую эпоху из набирающего ход состава, до предела набитого такими же беженцами жизни.

В кадре всегда присутствует движение, будь то дым от капитанской сигареты или ветви, колышущиеся на ветру. При томительно долгом ожиданий, от происходящего сложно устать, то и дело возникает визуальный образы или иллюзия осмысленности каждого затяжного плана. Но это редкий случай, когда попытка интерпретации, поэтической или рациональной, разбивается о брошенные в бездну молчания реплики. При этом это не отменяет множества трактовок, напротив, подталкивает к размышлениям о чем-то общем, необъятном. Это не просмотр, а прожитая жизнь, горькое наслаждение экранным пейзажем.

А на этом пейзаже, еще не до конца добитые жизнью жители разваливающейся деревушки, облупившиеся стены, осыпавшаяся штукатурка, скот, брошенный на произвол судьбы, смерть и бесконечный круговорот похоти. Танго посреди всего этого, не более чем топтание на месте, валяние в грязи с мыслями о презрении к самим себе, об алкоголизме и насилии, о празднестве, о прокрастинации и вечном ожидании некоего события, способного изменить жизнь. Пир во время чумы на осколках разрушенной цивилизации. Неготовность вступить в новую эпоху при желании жить лучше, чем уготовила судьба. Шаг вперед и шаг назад, шаг в пропасть и семичасовой полет с фиксацией безнадеги и хтонической тоски, с мыслью о том, что все потеряно и спасти невозможно ни человека, ни общество, ни мир. А под ногами молчаливое созерцание кафельной плитки, заточившей тревогу в квадратную мозаику, усиливает ощущение приближения чего-то мучительного.

От всего этого хочется повесить душу на одном из тысяч облезлых стволов деревьев, как листок, висящий до талого, выдерживающий снег и дождь. Хочется, чтобы тебя растянули, как меха аккордеона, единственного инструмента, завывающего над пространством увядающих зерновых полей, размазали под небом серого цвета и истоптали все нутро, изваляли его в ощущении ничего. И выбраться уже будет поздно, остается лишь идти на голос или на далекий свет во тьме. Не в надежде на спасение, а на краткое утешение, чтобы набраться сил и вновь прыгнуть в яму отчаяния.

Но Бела Тарр показывает и выход из лимба. Где заточение на ранней стадии, и бессмысленность бесконечного ожидания, свобода и вседозволенность сыграют злую шутку в том возрасте, когда ждать сложнее всего. Эксперименты с ядом и домашними животными становятся катализатором, ведущим к окну, где ангельские блики на небе оборачиваются лишь слепящим светом солнца, едва пробивающегося сквозь серую пелену. Свет, способный столкнуть с лестницы в небо прямо на дно подземного царства, где благие намерения оборачиваются грехопадением. Правда проблема в том, что даже выход здесь не становится концом бесконечного лабиринта.

Короткий, но броский итог подводят сами герои. Услышав персонажа, вобравшего в себя их страхи и ожидание беды. Но вместо казни звучат лишь громкие слова, словно списанные слово в слово со страниц книги. Под тщательным наблюдением, до сладкого сна будто записанные тем пыхтящим доктором, они отражаются в каплях дождя за стеклом и ложатся на лист, отпечатывающийся в подкорке совсем ослабевшего разума. Это фиксация не происходящего на экране, а попытка разобраться в том, что уже случилось.

И среди всего этого злободневного и изматывающе мрачного кружится в своем ритме сатанинское танго, важнейшее социально-политическое высказывание, концентрирующее боль общества, не готового к навязанным изменениям. А дальше сменятся люди, поколения, места и времена, но проблемы останутся прежними. Но как жить правильно? Ответа здесь мы не найдем никогда. Поэтому хочется лишь заколотить окно, чтобы в полной темноте не отличать мрак за стеклом от мрака внутри.