“Salomé”, 1922

Экранизация пьесы Оскара Уайльда, которая, в свою очередь, основана на библейской истории о Саломее, пошедшей на поводу у своей матери. История, не требующая объяснений, экранизировалась не раз, и по сей день выходят полнометражные и короткометражные проекты, так или иначе интерпретирующие образ Саломеи.

Версия 1922 года с Аллой Назимовой по ощущениям доподлинно воспроизводит историю, написанную Уайльдом, от фигуры луны до финального, зрительски выверенного, штриха.

По умыслу и традициям художественных произведений “Саломея” во многом напоминает трагичную сказку, где работает и правило трех, и образность героев. Так, лишь тремя попытками отделяется фигура на серебряном блюде, три попытки мольбы, три попытки прикосновений, три попытки награды.

При этом визуальная часть, не блещущая своей изысканностью (разве что исключительным танцем Назимовой), способна удерживать внимание в скупых локациях, чем-то до боли напоминающих театральную сцену.

И герои, предстающие взгляду, не способны ни сбежать от сдавленной минимальности пространств, ни спрятаться за подолами одеяний слуг. Взгляд снизу вверх, лучи света, рассекающие полумрак темницы, в которой отблеск полной луны питает истинную силу любви, непоколебимую и несокрушимую. Даже перед страхом смерти, даже перед страхом жизни во грехе. Но без смерти не будет любви до гроба. И путь таков, что для зрителя неизбежное уже случилось, а все остальное, лишь созерцательное средство, и его страшно упустить. И такова жертва героев, не во имя похоти и обмана, а во имя страха. И жертва падет со скалы от страха перед властью, и жертва падет от удара ножа, не смирившись со страхом остаться без любви.

Но финальная жертва не падет сама. И не томная фигура, прозябшая в тени пугливой украдкой, заполучив заветный ключ, усмирит потоки жизни в бурлящей пылкости вен, и не рой солдат, что до смерти боятся непослушания. А сама луна, под аккомпанемент незамолкающей музыки, окрасится в кровавый цвет. Фигуры встретятся на этой шахматной доске, и игра будет завершена, во славу виньетированной геометрии непослушного кадра, что фиксирует историю трагедии, несущей смерть во имя сущей несправедливости.