Итак, понятие, которое уже набило оскомину, — «мягкая сила»: форма политической власти, способность добиваться желаемых результатов на основе добровольного участия, симпатии и привлекательности. Или, как определяет Концепция внешней политики РФ, — совокупность инструментов и «возможностей гражданского общества, информационно-коммуникационных, гуманитарных и других методов и технологий в дополнение к традиционным дипломатическим методам».
Запомнили.
Публичная дипломатия (по Лебедевой) — один из инструментов реализации «мягкой силы», политика воздействия одного государства на общество другого государства в политических целях.
Общественная дипломатия (по Зоновой) — дипломатия неправительственных организаций. Сюда же — практика негосударственного культурного обмена.
Как видно, трудности перевода рождают удивительные вещи…
В то же время гуманитарная политика включает в себя «формирование и укрепление объективного восприятия нашей страны в мире, содействие пониманию исторического пути, роли и места России в мировой истории и культуре, расширение контактов между людьми». То есть, по сути, всё вышеперечисленное.
А где во всём этом стратегическая коммуникация?
Сам термин появился в США в 2010-х годах, во время «работы над ошибками» Администрации Буша-младшего, и определялся как: «(a) синхронизация слов и дел и то, как они будут восприняты отобранными аудиториями, равно как и (b) программы и действия, сознательно нацеленные на общение и привлечение целевых аудиторий, включая осуществляемые посредством связей с общественностью, общественной дипломатии и информационных операций». В российской практике сложился комплексный подход: «проецирование государством в сознание национальных и зарубежных аудиторий ценностей, интересов и целей путём адекватной синхронизации разносторонней деятельности во всех областях общественной жизни с её профессиональным коммуникационным сопровождением».
Внимание, вопрос: где граница между этими понятиями и чем вообще занимается эта самая стратегическая коммуникация?