Развернутый текст

Год назад, тем чудным летом, мы с Митей, Викой и Ариной ездили на антропологическую школу сбор—ка. Почти год назад, осенью, мы написали текст для сбор—ника по итогам этой школы. Так получилось, что его публикация затянулась. Но неделю назад, этим летом, зин наконец-то вышел в свет. И это не раздраженное «наконец-то». Этим словом я обращаю внимание на время — время, в котором живет текст. Текст живет даже тогда, когда его нет — написанный несколько месяцев назад, он лежит невидимый, еще не опубликованный, но уже забытый в безнадежном ожидании релиза.

Это та неотъемлемая часть академической жизни, о которой не говорил только ленивый. Ты заканчиваешь статью и подаешь ее в редакцию. Но до публикации тебя ждет столько правок и молчания, что ты начинаешь ненавидеть свой же текст. Ты теряешь то неумолимое желание поделиться чем-то, что так сильно увлекало во время написания. Но это не конец — свой текст можно полюбить заново. У меня так и было. Когда после нескольких месяцев отречения и погружения в другую жизнь мы вновь вернулись к нему для финальной вычитки. Теперь эта статья окружена новым контекстом, новыми мыслями и новыми эмоциями.

Год назад во время написания текста я рисовал себе анонс в версии, в котором говорил бы именно о содержании нашего исследования. Об автоэтнографии, о фреймах, о религии, об STS головного мозга (вы это заметите в статье), о сигаретах. Но сейчас я не хочу об этом говорить. Во-первых, я уже забыл и не переживаю те эмоции, которыми хотел бы поделиться. Во-вторых, в нашем тексте и так много слов о нем самом. Мы пролили на текст свои сомнения и противоречия, но не стали ничего вытирать, оставив на бумаге водяные разводы. И в-третьих, сейчас для меня это текст о другом — об опыте коллективного письма. Об опыте завораживающей и отчаянной беспорядочности.

Почему беспорядочности? Потому что нас трое. У каждого свой порядок написания текстов, свои привычки, своя культура, свои триггеры, свои акценты. Если и в одиночку трудно создать единый текст, то стоит ли говорить о том, что происходит между тремя клавиатурами.

Почему отчаянной? Потому что мы оставляли много правок и вопросов к фрагментам друг друга. Но в какой-то момент мы опустили руки, решили не прятать всю ту инфраструктуру, которая обычно теряется в финальном тексте. Она осталась такой же, какой была в гугл-доке. Развернутый текст — это не подробный текст, а тот который не свернут [у меня в голове эта игра слов звучала прикольнее]. И само отчаяние — это не принятие поражения. Это принятие чего-то, что мы хотели показать содержанием текста, но это что-то неожиданно пролилось и на его форму.

Почему завораживающей? Потому что в этом процессе я еще глубже увидел, как думают, как смотрят, как пишут и как беспокоятся мои друзья. Я читал фрагменты Мити и осознавал, что мне не достичь такого мастерства слова — хотя раньше я бы так легко это не признал, мое эго подталкивало бы практиковаться, догонять и обгонять. А сейчас это не нужно — пропадает зависть и соперничество, остается только восхищение другим, который находится рядом.

Ищите наш текст на последних страницах зина.