Вторая жизнь игрового автомата

Мой преподавательский опыт начался два года назад с кураторства над исследовательской группой. Тогда мы со студентами DH-центра изучали опыт посетителей петербургского Музея советских игровых автоматов. Для тех, кто еще там не был: это один из тех музеев, который на волне «диснеефикации» допускает взаимодействие посетителей с экспонатами. Ты вставляешь монетки по 15 копеек в автомат и играешь в морской бой, баскетбол и охоту, получая дофамин от того только, что кнопка советской машины наконец-то прожалась.

В чем была проблема для исследования? К тому моменту, на музей нередко оставляли негативные отзывы с посылом «Не все автоматы работают! Не во всё получилось поиграть!». Кажется, что неработающий экспонат — это не то, в чем можно было бы обвинить музей в классическом понимании этого слова. Мы выдвинули очевидную гипотезу: люди фреймируют это пространство не как музей, а как парк аттракционов — отсюда и допустимость подобных отзывов. Проверять гипотезу лишь через опрос или интервью было бы неинтересно и малоинформативно. Раз уж заговорили о фреймах, то и смотреть мы решили на практики.

Пытались ли посетители вообще взаимодействовать с не-работающими автоматами? Нет. Почему? Потому что их отталкивали таблички «Автомат не работает». Посетители говорили: «Если написано не работает, значит его нельзя трогать — не буду же я что-то нажимать и доламывать». Если мы находимся во фрейме музея, то когда автомат не работает, он все еще остается экспонатом. Он хранит историю, которую можно изучить через индивидуальные потертости и поломки, или через правила игры, в которую когда-то можно было поиграть на этом автомате. Но если мы находимся во фрейме парка аттракционов, то этот опыт пропадает — автомат перестает быть экспонатом, он становится сломанной игрушкой, которую лучше лишний раз не трогать.

Что из этого следует? В музее не хватает, собственно, музейного фрейма, который теперь нужно восполнить. Во-первых, появилась необходимость пересмотреть риторику табличек — которая покажет, что если автомат не работает, то это не значит, что к нему запрещено подходить. Во-вторых, стоило подчеркнуть культурно-образовательную функцию пространства. Например, рассказать об экспедициях, в которых сотрудники музея находили автоматы и запчасти в разных уголках страны. Рассказать о том, почему эти автоматы сейчас не работают — что они могли, и в какой среде они это могли. Этим и занялась исследовательская группа: разработкой цифрового маршрута, который стимулирует посетителей взаимодействовать с неработающими автоматами.

И я не зря упомянул среду, в которой находятся экспонаты. Как игровые автоматы трансформировали музей в развлекательное пространство, так и пространство трансформировало их в ответ: технически и символически. Например, на техническом уровне из них могут извлекаться газовые баллоны согласно современным требованиям безопасности. На семиотическом: то автомат становится неприкасаемым экспонатом, то сценой для экскурсовода — постоянно меняя свою роль. В акторно-сетевой логике это уже совсем не те автоматы, которые стояли в советском союзе на вокзалах, в кинотеатрах, магазинах и парках культуры. А это значит, что мы не можем поставить знак равно между опытом посетителя музея и опытом того, кто играл в автоматы десятки лет назад — если кому-то хотелось, конечно.