В очень интересном месте психотерапия оказалась в 2026 году:
травмированные наружей или истощенные хронической тревогой клиенты приходят к терапевтам - а те тоже травмированные наружей и истощенные хронической тревогой.

Причем не только русскоязычные терапевты: с нами-то уже лет сто как что-то такое творится. Как запретили психоанализ в 1920-е, а потом приоткрыли форточку разговорной терапии, но случились 90-е, так и понеслось. Каток большой истории, экономического кризиса, резкого обнищания, всплеск криминала проехался по всем, не различая, кто на кушетке и говорит, а кто в кресле и слушает.
А сейчас и американские коллеги на фоне внутриполитических изменений массово обнимают свои кукушечки, пытаясь не утонуть в экзистенциальной тревоге, и европейские начинают догонять. Терапевт больше не наблюдает катастрофу снаружи, он в ней живет. Мир опять куда-то глобально отъезжает: не одна страна, не один регион, не одна группа людей, а все мы летим на этих саночках с горочки, поводья потеряны, пытаемся тормозить пятками и не очень понимаем, получается ли.

Между тем чуть больше века предполагалось, что одно из условий того, чтобы вся эта шайтан-машина под названием "разговорная психотерапия" работала - это чтобы терапевт находился в стабильном, устойчивом состоянии, психологическом и материальном. За счет этого снижаются риски злоупотребления клиентом и собственной властью, теневого обмена и других процессов, размывающих рамку терапии. Хирург не должен оперировать с трясущимися от недосыпа или голода руками, психотерапевт не должен вести сессии с дергающимся от происходящей жизни глазом.

Прекрасные (правда прекрасные!) кейсы вроде"я приходила к своему аналитику в его красивый кабинет, где он в своих итальянских рубашках заваривал для меня хороший чай, и это был островок, который напоминал мне, что существует иная жизнь, в которой есть вот это все, и это было утешением и надеждой” уже не всегда возможны. (Случай реальный). Потому что аналитик в своих итальянских рубашках сидит вместе с клиентом в ахуе от новостей и такой: "Да, делааа…" И клиент: "Да, делааа…" И чай покупать уже дороговато, и итальянская рубашечная не выжила в кризис, и это все - меньшие из наших проблем, потому что ну какой чай и рубашки, вы новости-то читали?

Кажется мне, что главная наша проблема, - это онтологическая утрата смысла.

Кризис перестал быть исключением, которое нужно правильно пережить и вырасти сквозь этот опыт, а стал нормой - для всех нас. В экономике и в лингвистике синхронно и независимо друг от друга появился термин “пермакризис”: он описывает затяжной период политических, социальных и экономических катастроф и массовое ощущение застревания в одной нескончаемой чрезвычайной ситуации.

Ну что ж, Первая мировая дала нам язык для описания травмы. Вторая мировая вывела психотерапию из чисто медицинской рамки. Что именно мы вынесем из этого витка я не знаю, - мы еще внутри. Виток раскручивается, нам бы в нем удержать свою вменяемость и человечность.

Так что держимся за все, что помогает удерживаться и сохранять. Все, что мы знаем про кризисы, говорит, что они заканчиваются. Мы не знаем, когда. Через год, пять, десять или мы уже на пенсию выйдем (“Ой, да какая пенсия, кто в нее еще верит в 2026 году”, - можете сказать вы, а я покиваю). Но закончится. И на случай, если закончится все-таки при нас, нам бы сохранить то, что позволит нам нормально пожить в более добрые и милосердные к людям времена.