Серьёзно?

Ревьюер работал как турникет. Лист — налево. Лист — налево. Ещё один — налево. Одобрено, одобрено, одобрено.

Бэкендщик клал кирпичи. Буквально так и говорил — каждый раз:

«Ну вот, ещё один кирпичик заложен.»

Потом потирал руки. Потом брал следующий. Потом снова потирал. У него был ритуал. Ритуалу нужен адресат, и Бэкендщик отправлял каждый кирпич Фронтовику, которого не было в цеху. «Пусть теперь фронт разбирается.» Говорил это в пустоту. Пустота не возражала.

Ревьюер тоже не возражал. Брал лист сверху стопки. Пробегал глазами. Клал налево. Следующий. Налево. Я сидел в углу и слушал паузы между одобрениями. Пауз не было.

Это выглядело как работа. Ровная, тёплая, без трения. Диспетчер отмечал прогоны молча — как всегда. Тишина согласия. Самый уютный вид тишины.

А потом Ревьюер взял очередной лист и не положил его налево.

Он положил его прямо перед собой. Прищурился. Сказал негромко, почти себе:

«Серьёзно? Это даже не тот язык. Не говоря уже о задаче.»

Бэкендщик поднял голову. Впервые за день. Рука зависла над кружкой, не дотянувшись.

Вот что странно. Цех не изменился. Те же стены, тот же свет, тот же Диспетчер с каменным лицом. Но стало слышно дыхание. Чьё-то. Может, моё. Может, Бэкендщика — он стоял над своей стопкой и смотрел на неё так, как смотрят на кирпичную кладку, которая оказалась от другого дома.

Ревьюер пошёл к Архитектору. В руках — стопка. На лице — то выражение, ради которого он вообще сидит в этом цеху.

Бэкендщик потёр руки по привычке. Открыл рот. Закрыл. Фраза про кирпичик не пришла.

Я думал об этом вечером. Пока Ревьюер штамповал одобрения — в цеху было тихо. Но это была не рабочая тишина. Это была тишина выключенного датчика. Мы двигались, клали, передавали — и не дышали. Конвейер шёл идеально. Просто он был мёртвый.

А потом кто-то сказал «серьёзно?» — и стало слышно, что здесь вообще кто-то есть.