© Мирон Карыбай

На дубе (Подражание Акутагаве)

В глубине Бауманской рощи растёт старый кривой дуб. Узловатые, морщинистые его ветви раскидываются во все стороны, переплетаются между собой, как изуродованные артритом руки упорного старика, изо всех сил удерживающего землю и всё продолжающего расти, с каждым годом всё дальше пуская ветви, будто надеясь оплести ими весь мир.
Я люблю приходить к нему, когда уныние настигает меня. Тогда я залезаю на него, усаживаясь куда-нибудь на высокую толстую ветку, где извивы корявых рук старика будто специально составлены так, чтобы упереться ногой в удобную развилку, откинуться спиной на тёплый шершавый ствол и расположиться со всем комфортом, дабы ничего не мешало созерцать вселенную.
Так было и тогда.
Была тёплая летняя ночь; я устроился, как обычно, в излюбленном месте, и стал слушать звуки ночного леса, шорох листвы, рассматривать ночное небо сквозь диковинные орнаменты переплетённых пальцев старика. Умиротворение снисходило на меня.
Тогда я услышал шаги.
Поначалу я несколько напрягся, и несколько даже разозлился оттого, что моё наслаждение одиночеством прервали; но потом я подумал, что ничего страшного не произошло, ведь шаги пройдут и исчезнут, а дуб и ночь останутся.
Шаги, однако, приближались.
Они были неровными, что, в общем-то, нормально для чащи; я слышал, как шуршат листья, как трескаются ветки, и звуки эти доносились с нервными, неровными промежутками; и всё приближались.
Я люблю это место оттого, что оно врачует мои душевные раны и распаляет мою фантазию: в ночной тиши идеи и строки приходят сами собой, тогда как за рабочим столом их приходится подстерегать, как рыбу в скудной реке; и разогнавшаяся моя фантазия начала придумывать обладателя шагов.
Я думал, что это может быть закладчик или наркоман, ищущий закладку (гипотеза была самой вероятной и оттого самой скучной), или полицейский, готовящий засаду, или маньяк, ищущий жертву; или искатель вдохновения, такой же, как я.
Между тем шаги приближались, вызывая во мне всё большее раздражение и всё большей тяжестью наполняя мышцы; когда они раздались совсем близко, я забыл, как дышать, и сжался на своей ветке, неотступно вглядываясь в темноту; на полянку под дубом, усыпанную прошлогодней сухой листвой и желудями, вошёл человек.
Он был высок и тонок, и весь чёрен — в темноте я не мог разглядеть ничего больше. Он подошёл к дубу и остановился (я отчего-то думал, что это всё-таки «он»).
«Ну-ну-ну! — думал я. Странная ревность охватила меня. — Эй, ты, кажется, тоже пришёл сюда помечтать? Нет уж, катись к чёрту, здесь занято, приходи в другой раз!»
Но я промолчал и продолжил наблюдать.
Между тем он продолжал стоять; я обмер, боясь, как бы он не поднял взгляд и не разглядел в темноте меня; но взгляда он не поднимал и меня очевидно не видел.
И вдруг он всхлипнул, дёрнув плечами в жалком и нелепом движении; потом всхлипнул ещё раз и, упав на колени, разрыдался.
Я не в силах был оторвать взгляда от происходящего, и всё внутри у меня сжималось от раздражения, от жалости, от смущения, от стыда невольного свидетеля. Я смотрел, как он в отчаянии бьётся по земле, швыряется листьями, то издаёт протяжные вопли, то бормочет себе под нос какую-то несусветную чепуху, загребая руками чёрную мазкую грязь.
«Однако! — думал я. — Что же такое должно произойти с человеком, чтобы довести его до такого состояния? И ведь он специально пришёл сюда, чтобы никто не видел…»
Мне хотелось соскочить с дерева, обнять его и успокоить; несмотря на раздражение от прерванного удовольствия, я должен был быть настоящим чудовищем, чтобы со спокойным сердцем взирать на такие страдания.
Однако я подумал: «Чёрт, если бы мне довелось впасть в такую истерику, мне было стыдно, ужасно стыдно, если бы я узнал, что кто-то видел меня в таком состоянии!»
Поэтому я продолжал молча наблюдать, надеясь ни движением, ни звуком не выдать своего присутствия.