tw: blood, selfharm.
═════════ ⋞⋅🪶⋅⋟ ═════════
Молчание в чертогах Теламона было не тишиной покоя, а густой, вязкой субстанцией, давившей на барабанные перепонки и заполнявшей лёгкие вместо воздуха. Он сидел на краю своего ложа, спиной к угасающему камину, так что единственным источником света были призрачные блики на полированных стенах и едва уловимое мерцание его собственных, золотисто-коричневых перьев. Его мантия лежала брошенной в углу, холод камня просачивался сквозь тонкую ткань рубахи. Он был один. И в этой абсолютной, выверенной до атома пустоте его собственной крепости, величие стало одеждой, которая жала под мышками и натирала шею.
Он был безупречен. Это была аксиома, фундамент его бытия. Безупречен в речи, в движении, в расчёте силы удара и дозировке милости. Он говорил об этом так часто и с таким холодным убеждением, что даже пространство вокруг, казалось, верило. Но внутри, в той части, куда не проникал свет его же собственного пафоса, тикал иной механизм. Шестерёнки, смазанные не гордостью, а усталостью. Усталостью от цикла.
Раньше он выходил за порог, чтобы ощутить под лапами холод мрамора террас или шелест лесов. Теперь каждый шаг за дверь был расчётом угла атаки, оценкой тени, прослушиванием эфира на предмет того самого, ненавистного шипения. Страх. Это было именно оно. Не животный ужас, а холодная, тошнотворная уверенность в собственной уязвимости. Бог, боящийся собственного творения. Какая изощрённая ирония.
Они умирали, эти безымянные роблоксианы, и возрождались, и умирали снова. Он, Теламон, повелевающий реальностями, тоже падал. Редко. По-настоящему редко. Но падал. И каждый раз, когда его клинок ломался, когда тень убийцы настигала его, когда мир гас на секунду перед возрождением в центральном храме — в нём оставался микроскопический осколок. Осколок слабости. Их накопилось уже достаточно, чтобы составить целую мозаику сомнения.
Сегодня этот осколок вонзился глубже. Боль, которая обычно была сведена к статусу «сигнала о повреждении», сегодня жила в нём своей жизнью. Она пульсировала в висках, сковывала мышцы под перьями, напоминая не о силе, а о биологической хрупкости оболочки. Он ненавидел эту оболочку. Ненавидел эти перья, которые требовали ухода, эти крылья, которые символизировали свободу, которой у него не было. Ненавидел своё отражение — не за уродство, а за ложь, которую оно олицетворяло. Весь день его преследовало чувство, будто он ходит по краю пропасти, скрытой под тонким льдом его собственного спокойствия. К вечеру лёд затрещал. Голова раскалывалась от гула невысказанных мыслей, тело ныло, будто после битвы, которой не было. Но самая страшная боль была не физической. Это была боль от осознания фальши. Он.. боялся? Он боялся. Боялся быть уязвимым не перед другими — с этим он справлялся презрением, — а перед самим собой. Он десятилетиями, веками выстраивал внутри идеальную статую самого себя: холодного, неуязвимого, самодостаточного бога. И теперь он с ужасом чувствовал, как из-под позолоты и мрамора проглядывает глина. Глина страха, глина беспомощности, глина желания просто… перестать. Не умереть — он был бессмертен, это было его проклятие, — а перестать быть таким. Перестать нести эту ношу безупречности.
...И если нельзя разрушить статую снаружи, её можно изувечить изнутри.
Его рука, больше похожая на лапу хищной птицы с острыми, отточенными когтями, медленно поднялась. Сначала это было просто почесывание у основания большого крыла, там, где перья росли гуще всего и где всегда скрывался лёгкий, назойливый зуд. Но в тишине и темноте этот жест приобрёл иное значение. Это был не зуд. Это был поиск ощущения. Подтверждения, что эта плоть, эти перья, эта боль — реальны.
Когти чуть впились в кожу под пухом. Он замер, прислушиваясь к себе. Да. Чувствует. Острый, чистый сигнал. Он реален. И от этого осознания стало ещё хуже. Он не хотел быть реальным в этом мире. В мире, который медленно, но верно сползал с осей, теряя всякий порядок.