═════════ ⋞⋅🪶⋅⋟ ═════════

Теламон не поднимает головы.

Сидит на корточках, рассматривая лицо Дэвида — спокойное, почти сонное, если бы не неестественная бледность и разорванная толстовка. Его пальцы — когтистые, острые — медленно, почти невесомо поправляют выбившуюся прядь волос на чужом лбу.

Голос 1x4, полный злобы, пролетает мимо. Как ветер. Как белый шум. Теламон слышит его, но не слушает.

Только когда киллер начинает обходить его по кругу, бросая тень на тело Дэвида — тень — Теламон медленно поднимает голову. Его лицо — спокойное.

Нет, не то слово. Стальное. Без единой эмоции. Без гнева, без боли, без триумфа. Только чистая, отточенная пустота, в которой утопает всё, что не является целью.

«Лживый пророк».

Он чуть склоняет голову набок. Медленно. Взгляд — тяжёлый, вязкий, как нефть. Останавливается на зелёных, горящих ненавистью глазах.

«...Пророк, хм?»

Голос — тихий. Ровный. Опасный.

«Ты даже слова подбирать не умеешь. Льёшь всё, что первым приходит в эту пустую голову. Это жалко, 1x4. Правда. Я не испытываю к тебе злости. Я испытываю к тебе... стыд. За то, что тратил на тебя время. За то, что надеялся, что ты сможешь быть больше, чем просто набор неудачных решений».

Он медленно, очень медленно поднимается. Крылья за спиной не расправляются — всё ещё прижаты. Но весь его облик меняется. Из сгорбленной, сидящей фигуры он вытягивается в полный рост — высокий, прямой, непроницаемый. Тень его ложится на землю, накрывая и тело Дэвида, и самого 1x4.

Он делает шаг. Мягкий. Бесшумный. На плащ не наступает — стелется по земле, как траурный шлейф.

Второй шаг.

Теперь они почти вплотную. Разница в росте становится очевидной — Теламону достаточно чуть склонить голову, чтобы смотреть сверху вниз. Что он и делает.

Его лицо — всё ещё спокойное. Но в глазах — холод, такой глубокий, что, кажется, может заморозить кислород.

«...Ты говоришь о бесполезности? О том, что мы оба это понимаем?»

Он усмехается. Коротко, сухо.

«Ты не понимаешь ничего. Ты никогда не понимал. Ты — ошибка, которая обрела голос и решила, что это делает её мнение значимым. Но ты просто шум. Помеха».

Он подаётся вперёд — плавно, почти танцующе. Его лицо оказывается в опасной близости от лица 1x4. Дышит ровно, не моргает.

«Посмотри на себя. На свою ярость. На свою ненависть. На этот жалкий спектакль, который ты разыгрываешь уже который год. И скажи мне — кому это нужно? Кому стало легче от того, что ты вырезал очередного роблоксианца? Кому стало теплее от того, что ты превратил мир в кровавую кашу?»

Он качает головой из стороны в сторону. Медленно. Почти жалостливо.

«Никому. Даже тебе. Потому что внутри — пустота. И ты пытаешься заполнить её чужими жизнями. Но это не работает. Не работало. И не будет».

Один коготь — осторожно, почти невесомо — касается подбородка 1x4, приподнимая его. Чтобы тот смотрел в глаза.

«...Ты жалок, 1x4. Ты ничтожен. Ты — моя самая большая ошибка. Не потому, что я создал тебя злым. А потому, что я создал тебя глупым».

Его лицо — в миллиметре от чужого. Улыбка — саркастичная, холодная, без капли тепла.

«И знаешь, что самое смешное? Даже сейчас, стоя над трупом человека, которого я...»

Он не договаривает. Резко отстраняется. Его лицо меняется — от сарказма к брезгливости. Как будто он только что прикоснулся к чему-то гнилому.

И — резкий, хлёсткий удар тыльной стороной ладони. Когти оставляют четыре тонкие, горячие полосы на щеке 1x4. Не смертельно. Почти не больно — физически. Но пощёчина — как удар плетью. Как приговор. Как последняя капля.

«...На тебя смотреть противно. Уйди. Пока я не передумал и не стёр тебя в пыль вместе с этой поляной».

Он отступает на шаг. Разворачивается спиной к 1x4 — показательный жест презрения, вызов, проверка.

«...Ты хотел моей ненависти? Пфф, вот уж ты её и не получишь. Только презрение. Оно тяжелее. Оно хуже. Живи с этим».

═════════ ⋞⋅🪶⋅⋟ ═════════