Одна из самых больших ошибок режиссёров на фестивалях -

думать, что жюри оценивает спектакль.

На самом деле опытное жюри очень быстро перестаёт смотреть спектакль.

И начинает смотреть режиссёра.

Звучит неожиданно?

Но давайте посмотрим глубже.

Очень часто руководитель выбирает материал по принципу:

редкая пьеса;
актуальная тема;
необычная форма;
громкое название.

И кажется, что именно это должно заинтересовать жюри.

Но происходит странная вещь.

Спектакль начинается.

Проходит 5–10 минут.

И жюри уже почти не думает о названии произведения.

Оно начинает искать ответы на совсем другие вопросы.

Первый.

Почему этот режиссёр выбрал именно этот материал?

Не вообще.

А именно сейчас.

Именно для этих детей.

Потому что материал всегда выдаёт режиссёра.

Всегда.

Второй вопрос.

Любит ли режиссёр своих артистов?

Это вообще один из самых страшных вопросов фестиваля.

Потому что очень часто видно:

режиссёр любит материал больше, чем детей.

И тогда появляются спектакли,
в которых дети вынуждены играть:

стариков;
философов;
переживания, которых они не знают;
мысли, которые они не понимают.

Внешне всё красиво.

А внутри нет жизни.

И жюри это чувствует мгновенно.

Третий вопрос.

Есть ли у режиссёра что сказать?

Обратите внимание.

Не у автора.

Не у пьесы.

Не у персонажей.

А у режиссёра.

Потому что одна и та же пьеса может оказаться:

живым высказыванием;
или музейным экспонатом.

И разница всегда в режиссёре.

Но вот где происходит главное открытие.

На самом деле жюри оценивает не материал.

Жюри оценивает степень необходимости этого материала.

Представьте два спектакля.

Первый.

Редкая современная пьеса.

Сложная форма.

Необычное решение.

Но возникает вопрос:

«Зачем?»

Второй.

Всем известное произведение.

Которое ставили тысячу раз.

Но вдруг возникает ощущение:

«Эти дети не могли не рассказать эту историю».

И вот второй спектакль очень часто оказывается сильнее.

Потому что театр рождается не из оригинальности.

А из необходимости.

Есть ещё один вопрос,
который редко задают себе режиссёры.

Но именно его задаёт себе хорошее жюри.

Соответствует ли материал природе этих детей?

Не возрасту по паспорту.

А именно природе.

Потому что иногда двенадцатилетний ребёнок способен говорить о серьёзных вещах.

А иногда шестнадцатилетний ещё живёт совершенно детским восприятием мира.

И режиссёр обязан это чувствовать.

Товстоногов говорил,
что театр начинается с точного понимания природы человека.

Для детского театра это правило работает вдвойне.

И последнее.

За много лет фестивалей я заметил одну закономерность.

Жюри почти никогда не награждает спектакль за правильный выбор материала.

Жюри награждает спектакль,
в котором материал стал судьбой коллектива.

Когда видно:

почему эта история появилась;
почему именно эти дети её играют;
почему именно этот режиссёр её поставил.

И тогда становится совершенно неважно,
известная это пьеса или неизвестная.

Потому что зритель начинает видеть не произведение.

А живой разговор человека с человеком.

А это и есть театр.