Гоголь на подряде: как империя оплатила смех над собственными ворами

В гробу Гоголя не было черепа. В протоколе написали, что был. Шестнадцать человек подписали не моргнув. Семнадцатый не стал - и через неделю пропал без вести. С этой пустой строчки Алексей Небоходов начинает роман «Дело об украденной скрепе». Обложка обещает исторический детектив.

Внутри - четыреста двадцать страниц бухгалтерии: сметы, транши, расписки и схема, которая работает в России с 1831 года и, похоже, до сих пор не закрыта.

Фигуранты солидные. Император. Фрейлина. Жандармский генерал с безупречным почерком. Профессор-посредник, который все понимал, но предпочитал не понимать. И подрядчик - Николай Васильевич Гоголь.

Двести лет Академия наук и армии литературоведов искали в его биографии «смех сквозь слезы». Переведите ее на язык Счетной палаты: исполнитель, госзаказ, загранкомандировка за счет казны, срыв сроков, списание актива.

Вход в подряд - как положено, через спальню. Зимний дворец, мундир на стуле, платье на диване, и царское «познакомьтесь с ним поближе». Дальше вертикаль: император - фрейлина - профессор Плетнев - исполнитель.

На каждой ступеньке формулировка грубеет, и к балу в Царском Селе изящное «поближе» превращается в «доставьте мне этого хохла». Конвоируют кандидата Пушкин и Жуковский - под руки, прямо с лестницы. Солнце русской поэзии подрабатывает в отделе кадров.

Первый транш - «Ревизор». Пьеса, где честного чиновника нет ни одного: городничий ворует, судья берет борзыми щенками, почтмейстер вскрывает письма. За куда более безобидные стишки людей ссылали в Вятку. А тут - премьера на императорской сцене, государь в первом ряду аплодирует спектаклю о том, что его чиновники воры. Автору четыре тысячи рублей и двенадцать лет Европы с пенсионом из казны. Пушкина за границу не выпустили ни разу, хотя он просился. Этому - Рим, Париж, Ницца, Иерусалим, все включено.

За что государство платит тому, кто над ним смеется? По версии Небоходова - за согласованный смех. Зал отхохотался над родным губернатором, выпустил пар и разъехался в уверенности, что наверху все видят. Прививку от бунта выписали по смете. Оговорка для любителей судиться: это версия романиста. Но в школьное «Гоголь обличал пороки» после нее верится примерно как в честный тендер на ремонт дорог.

Второй транш - нецелевое расходование. Франкфурт, 1844-й, к столику подсаживается господин с кавалерийской выправкой и выдает техзадание: второй том обязан показать образцовую Россию - хозяйственного помещика, честного откупщика, переродившегося плута. Духовная скрепа в твердом переплете.

Пансион продлен, сверху три тысячи серебром и отеческое «батенька, вам ведь деньги нужны». Через год рукопись горит в камине. Аванс освоен, продукт не сдан.

Хуже всего проверка на объектах. Подрядчик честно едет искать образцового помещика с натуры - и находит три имения.

В первом набожный хозяин с золотым крестом держит в пристройке пыточную и порет крестьянок «с любовью». Во втором помещик распоряжается крепостными девушками как личной собственностью, а за отказ семьи расплачиваются рекрутчиной.

В третьем - эффективный менеджер с немецкими трактатами, прибылью вдвое и графой «Убыль»: двенадцать мертвых душ за год, вписанных тем же почерком, что и овес. Образцового помещика в природе не было. Выдумать его значило соврать. Гоголь врать отказался - и сжег второй том. Обычно документацию уничтожают, чтобы скрыть воровство. Этот сжег, чтобы не сдать заказчику ложь.

Финал - эксгумация 1931 года. Черепа нет, а в акте «сохранился удовлетворительно». Приглашенные литераторы с собраниями сочинений спускаются в склеп и разбирают останки на сувениры, как уцененный товар. Это не фантазия романиста - это задокументировано.

Меняются эпохи, заказчики и фамилии кураторов. Заказ на «правильный второй том» объявляют снова. Вопрос лишь в том, чей подряд исполняется прямо сейчас.