гильгамеш/энкиду
– Не жалко было тратить такие сокровища на меня? Ведь ты собирал их по всему миру.
– Оружие создано, чтобы убивать. А раз оно не используется по назначению, то оно не более чем побрякушки.
– Тогда почему ты отверг Иштар?
– Что за вопрос такой? Разве ты не понял, что и с ее любовью, и без Небесного Быка, Уруку угрожала бы опасность? Но если бы я согласился, то было два человеческих трупа. Вот глупец, и откуда ты только вылез?
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩***
Мелкий песок, швыряемый сухим ветром, забивался в складки одежды и путался в волосах. С вершины зиккурата были видны, как на ладони, и хаотично разбросанные, погружённые в серые предрассветные сумерки дома горожан, и мутная вода пересыхающих каналов, и великая стена Урука, уже почти отстроенная после буйства Небесного Быка.
Далеко-далеко, на самом горизонте, растекалась тонкая полоска тускло-розового света – предвестник сияющей колесницы Шамаша.
– Как думаешь, в чём смысл жизни? – Энкиду сидел на самом краю ступени, отстранённо глядя вдаль, туда, где за зелёной лентой реки поднимались озарённые алым горы.
– Смысл жизни в том, чтобы наслаждаться сокровищами этого мира, по-моему, это очевидно, – пожал плечами прохаживающийся неподалёку лугаль. – Зачем вообще об этом задумываться?
– Знаешь, – Энкиду продолжал, как будто не слышал ответа друга, – Знаешь, Гил, последнее время меня не покидает ощущение, будто все наши подвиги, что мы совершили... нет, не бессмысленны, но они ничтожны, мелочны, так незначительны перед ликом Эрешкигаль. Я всё время спрашиваю себя: для чего мы это делали?
Лугаль продолжал ходить взад-вперёд, больше не перебивая. Он не очень понимал, к чему клонит Энкиду, так как никогда не любил пространных разговоров, навевающих скуку и вселяющих в сердце тягость.
Вместо того он размышлял, сколь неуловимы могут быть в человеке перемены и сколь поразителен их результат. Прежде рассеянный, скорее тонко чувствующий, чем склонный к грусти, Энкиду вдруг ударился в яркую философию, и вместе с тем во всём его поведении читалась какая-то удивительная внимательность по отношению к окружающим его вещам; какая-то мягкость, трепетность, что сродни любви молодых родителей к первенцу.
Казалось, свою собственную болезненную хрупкость он переносил на весь мир, и страстно любил его за это.
– ...Вот представляешь: пройдёт две, может, пять, десять тысяч лет, и Вавилонии не будет.
– Не будет? – поднял голову вырванный из размышлений Гильгамеш.
– Ме царственности перейдут к другим народам, или Адад разгневается так, что реки выйдут из берегов и не вернутся, или ещё что-нибудь произойдёт. Ведь ничто не вечно, Гил. Вечно – это даже представить невозможно, что это такое. Для человеческого разума эта мысль невыносима, потому что человек смертен. И вот когда посмотришь так изнутри – все наши устремления и желания выглядят песчинкой в водах Евфрата. Для чего мы изучаем таинство чисел? Зачем соревнуемся за благосклонность любимой? Зачем совершаем преступления? Всё одинаково бессмысленно на просторах Иркаллы, и смертный я не способен понять, о чем говорю, поэтому жду благосклонности Царя Урука.
– Если мнение Царя Урука важно для тебя, то скажу без сучка и задоринки: это уж ты преувеличиваешь, – недоверчиво усмехнулся Гильгамеш, неуспешно пытаясь навесить на себя высокомерие, с которым правитель отрывает рабу глаза, но тоскливое беспокойство, в самом начале призрачный его отголосок, стремительно нарастало, и лугаль тщетно пытался отогнать его. Вот именно из-за таких тошнотворных настроений он философию и не выносил.
Вавилонии не будет! Да если это и так, то лучше б никогда об этом не думать. Гораздо приятнее сознавать, сколько дел зависит от тебя сегодня: богослужение, охота, осмотр каналов, а затем – весёлая трапеза за финиковым пивом и широкобёдрые девушки...
– Возможно. Зато когда так думаешь, становится всё равно. И от этого – свобода. Я чувствую, что бы не случилось отныне, я буду рад любому подарку судьбы: безответной влюблённости, зимним дождям, лучшим, чем у меня, всходам соседа
