Последнее время Гильгамеш избегал находиться в непосредственной близости от Энкиду, предпочитая бродить где-нибудь неподалёку. Тогда не так бросалось в глаза иссохшее тело друга, его истончившиеся руки, потекшее лицо, терявшее мягкую кожу в сравнение бездушной глине. И сейчас он не мог оторвать взгляда, наблюдая, как поднимается на дрожащие ноги бросившее Богам вызов существо – уже даже не человек. Малодушие уберегает от истины лишь ненадолго, зато потом она раскрывается перед человеком с ещё более ужасающей, неотвратимой глубиной. От боли и тоски вдруг сжалось сердце. «Не уходи же сейчас, дай мне еще пару глотков насладиться твоими лучами» – хотелось ему позвать.

«...Ведь ничто не вечно, Гил».

«Нет, хотя бы ты не говори мне об этом!»

Ему наконец открылось то, о чём хотел поговорить Энкиду, позвав его в тихий предрассветный час на вершину зиккурата, и рыдания подступили к горлу. А Энкиду между тем всё распрямлялся – медленно, упорно, и пот капал с его щёк, когда, расправив за долгое время плечи, он раскинул руки, будто позволяя крепчающему ветру подхватить себя, обнять напоследок, но он трепал его одежду и истончившиеся, пахнущие ароматными маслами волосы, Энкиду же оставался недвижим; в нежном девичьем его оскале читалась ярость борьбы. Гильгамешу стало страшно, что друг так и будет стоять, пока не упадёт со ступени от изнеможения, и побежал к нему. Когда Энкиду наконец устало уронил руки, вся его фигура, казалось, стала ещё более иссохшей и изношенной.

– Ладно, надо беречь силы. А тебе уже скоро в жреческие одежды облачаться. Пойдём, — заметил он с наигранной деловитостью, наваливаясь, почти падая, на плечо Гильгамеша; и лугаль медленно, осторожно повёл друга к лестнице.

Это был единственный раз, когда они разговаривали о смысле жизни, но эхо его преследовало Гильгамеша ещё целых пять месяцев.

И когда однажды дерзкая, зеленоглазая женщина с мечом в руках заявила ему, что единственное её стремление – спасти страну, Гильгамеш и вправду не мог не расхохотаться.